... - выдавливает из себя Борман и сникает, понуря голову. 

Гитлер передергивается и снова впадает в состояние прострации, голова его 
как-то обмякло падает на грудь. 

Борман молча уходит, прикрыв за собой стальную дверь. Ева пытается сама сделать 
ему укол, берет в руку шприц... Адольф недоверчиво смотрит на нее, медленным 
движением руки отводит шприц в сторону. Потом косится на дверь, точно ожидая, 
что вот-вот она откроется и появятся русские. Это пугает, это казнит и мозг, и 
все тело. Поползла тяжелая стальная дверь, и Гитлер вдруг загородился обеими 
руками, отпрянул назад, не в силах защитить себя. 

- Я один... один остался, - слабеющим голосом промолвил он, затем голос крепнет,
 переходит на взлай: - Вы недостойны меня... Изменники! Я расстреляю!.. Я 
прикончу всех, всех! - Из последних сил Гитлер поднимается, опираясь на край 
стола, пытается двигаться, но подламываются ноги, и он смотрит неподвижными 
остекленевшими глазами на потолок, мерещатся ему жуткие видения... Дуче 
Муссолини, его длинно вытянутое тело, повешенное вверх ногами... Мимо проходят 
люди, скалят зубы, плюют в посинелое лицо, бросают камни... 

- Нет, нет! - кричит, загораживаясь, Гитлер. - Я не дамся, я умру... Я приму яд.
.. И труп прикажу убрать, сжечь, чтобы не даться врагам, народам-врагам плевать 
мне в лицо мертвому, бросать камни, слова проклятий, которые хуже камней... 
Скорее, скорее!.. - зовет он, растопырив руки. 

Ева забилась в угол. Съежилась. 

- Позовите же, наконец, врача! - преодолевая остервенение, требует Гитлер. 

Приводят врача. Но не профессора Мореля, тот тоже под каким-то безобидным 
предлогом тихо убыл на юг, в Берхтесгаден, не перенеся жестоких страданий и 
ужасов бункера. Вместо него заявляется начальник госпиталя рейхсканцелярии 
профессор Хаазе. Этот застает Гитлера в предельной нервно-психической 
расслабленности, пытается поднять его, но фюрер вяло, как мешок, падает. Тотчас 
Хаазе, засучив ему рукав френча, сделал инъекцию, и скоро Гитлеру немного 
полегчало. Он приподнялся и начал совать врачу три небольшие стеклянные ампулы, 
вложенные каждая в жетон из металла, напоминающий гильзу маленького патрона. 

- В этих ампулах яд... Моя защита... Как проверить действие этого яда? - 
бормочет Гитлер и смотрит молящими, совсем не грозными глазами. 

Ева не двигается с места, в глазах ее слезы. 

Профессор Хаазе, привыкший к смертям, отвечает невозмутимо равнодушным тоном: 

- Можно проверить на животных, например на собаке. 

Гитлер подает знак. 

Стоявший в дверях начальник личной охраны Раттенхубер приказал фельдфебелю 
Торнову привести любимую собаку Гитлера. Оглядываясь по сторонам, собака Блонди 
прошагала к Гитлеру, постояла, глядя на него ласковыми глазами, лизнула руку, 
успокоенно и доверчиво положила голову на колени. 

- Умертвить! - говорит Гитлер и отбрасывает от себя собаку. 

Повинуясь, фельдфебель Торнов раскрыл пасть собаке, врач Хаазе раздавил 
плоскогубцами ампулу и вылил содержимое ей в рот. Тотчас собаку начала колотить 
дрожь, она упала, забившись в судорогах. Потом затихла, длинно вытянувшись на 
ковре. Изо рта сочилась пеной слюна. 

- Мертва ли? - спросил Гитлер. 

- Мертва, - заверил профессор. 

Было 30 апреля, 15.30. У двери приемной Гитлера, закрывшегося с Евой, стояли 
отупевшие от бессонницы и ожидания адъютант фюрера Отто Гюнше и личный шофер 
Эрих Кемпке. 

Из комнаты совещаний, превращенной в спальню, пропитанной удушливыми запахами и 
спиртом, вывалился Борман. Глаза у него осоловели, видимо, успел хлебнуть 
коньяка. Он положил совсем панибратски руку на плечо ранее презираемого им 
шофера Кемпке и сказал: 

- Слушай, приятель, достань двести литров бензина. Где угодно, а найди 
немедленно! 

И Кемпке безропотно одному ему известными ходами и лестничными клетками побежал 
в гараж, размещенный под землей впритык к имперской канцелярии. 

Между тем в покоях Гитлера вершилось приготовление к смерти. 

Город не был защищен. Незащищенным будет и утром следующего дня. Гитлеру 
невмоготу дальше ждать неизвестности. Подвешенный за ноги Муссолини, как 
призрак, витал перед глазами.