ец, ничего у него путного не выйдет, хотя перед смертью, в 
агонии враг может натворить бед... 

Старший лейтенант - и когда его брали под руки и несли, и теперь, когда уже 
снялись и везли, - находился в бреду и все отмахивался, бился здоровой ногой, 
крича одно и то же: 

- Убейте, казните, не поеду... Не сойду с этого места! 

Его держали за руки, опасаясь, что нечаянно может спрыгнуть, а он все кричал и 
бился: 

- Пустите, ребята... Казните, не сойду с места! 

Магистралью, по которой недавно ехал на передовую Костров и которая вела к 
переправе Дунапентеле, пробиться не удалось - ее оседлали вражеские танки. 
Пришлось свернуть с шоссе и ехать разбитыми проселочными дорогами, а временами 
и вовсе бездорожьем. Делянки полей, исполосованные канавами, объезжали 
окрайками, на что вынужденно тратили время. 

Время... И почему оно на марше, в походе Или при ожидании боя, опасности 
считается по минутам, секундам? Тогда время хочется укоротить, ан нет, не 
удается - время оборачивается чуть ли не вечностью. И в таких случаях, особенно 
в момент грозящей опасности, думается черт знает о чем. Порой взбредут такие 
мысли, что и деваться некуда. В самом деле, почему отходим? Чей это прокол? 
Кто-то из командного состава прошляпил. Говорят, дал маху командующий соседней 
армией, и прежде всего по его вине весь фронт двинулся по дорогам отступления. 
Это майор Костров краешком уха услышал еще в своем штабе. Но дело-то не в том, 
что увидел или услышал. Факт налицо: отходим... И это на четвертом году войны, 
в пору полного господства нашей техники и военного искусства. Что ж, бывают 
парадоксы. Немцы создали на узком участке перевес в силах, вот и подвинули нас. 
Так что и сейчас, на исходе войны, приходится нюхать не розы, а горькие травы, 
полынь. Много ее и тут, на венгерских полях. Седеет, трясет полынь сухими 
венчиками и пахнет удушливой горечью. 

- Убейте!.. Застрелите!.. Не уйду!.. - дергается примолкший было старший 
лейтенант. 

Дорогу колонне преграждает плотная толпа гражданских людей; одеты кто в чем: на 
мужчинах и женщинах шляпы, потертые и модные, с перьями и без перьев, чепчики, 
береты; в руках у многих чемоданы, зонты; матери с детьми, второпях завернутыми 
в одеяла. Один ребенок выпростал посиневшие на холоде ноги и заходится криком, 
женщина не успокаивает его и не покрывает одеялом - у нее мертвенно-бледное 
лицо и застывший ужас в глазах. 

Головная машина, в кабине которой сидел Костров, пыталась оттеснить бредущую 
толпу, принудить сойти с дороги. Колеса уже вот-вот касались передних, почти 
наезжали. 

- Замедли. Да что ты делаешь? - увидев, как кто-то очутился возле самого колеса,
 испуганно вскрикнул майор. 

- Пускай не мешают, собрались, морды! - буркнул водитель. 

- Стой, говорю! Сейчас выясню. 

- Побойтесь выходить. Какой-нибудь вражина в спину всадит! 

Костров спрыгнул. Его обступила кричащая толпа. 

- Орос, йо!* Орос, йо! - голосили люди. 

_______________ 

* О р о с, й о - Русский, хорошо (венг.). 

- Тише! - в свою очередь провозгласил Костров и поднял руку, требуя внимания. - 
Есть кто-нибудь из вас, понимающий по-русски? 

Из толпы протиснулся низкорослый пожилой мадьяр с впалой грудью и маленькими, 
как бусинки, слезливыми глазами. 

- Я... Они... Мы... Я, - бил он себя в грудь, - видел Россию. Много добр страна.
.. Йо, Ленин... Туварищ Ленин... Мы все, они все, - указал он жестом на толпу, 
- хотим... не желает швабов... Плохо швабы... Давай, прошу... Меморандум. 

- Растолкуйте, что вы конкретно хотите? Какой меморандум? 

- Мы всехотим помогайт!.. 

- Кому? 

- Рус... Идем... Стреляйт швабов! 

- Понятно, - заулыбался Костров. - Так что же мне с вами делать? Куда 
поместить? - указал он на тесноту кабины. 

Тщедушный не отступал: 

- Рус давай вместе... Борьба. Куда рус, туда мадьяр. 

- Добро, - кивнул Костров, хотя и терялся, не зная, как это на деле получится и 
в чем они могут быть полезными. 

Сел в кабину. Мадьяры, как по уговору, расступились, пропустили машину и 
повалили следом за колонной; одни сразу поотстали, другие - среди них и 
старичок - еще