когда были потоплены три наших корабля, – поступил очень благородно. Николай 
Герасимович не побоялся и доложить правду, и написать ее в своих воспоминаниях. 
Напомню его слова: «Вернувшись в Москву, я со всей откровенностью, признавая и 
свою вину, доложил обо всем И. В. Сталину. В ответ услышал горький упрек. Он 
был справедлив. Обстрел кораблями побережья Крыма осуществлялся с согласия 
генерала И. Е. Петрова. Ему тоже досталось от Верховного».

Досталось, но, как говорится, обошлось. Мне думается, если бы Климент Ефремович 
доложил Верховному, что десанты высадились и задачи свои в основном выполнили, 
то для Петрова такого тяжелого наказания не последовало бы.

А теперь я приведу рассказ самого Ивана Ефимовича об этом деле. Услышал я этот 
рассказ от него лично.

После войны, после гибели Юры Петрова, встречаясь с Иваном Ефимовичем, я, 
очевидно, самим своим видом напоминал ему о потерянном сыне. Петров не раз в 
беседах со мной, даже если они не касались Юры, порой смахивал слезу. Я понимал 
его: глядя на меня, отец думал, что и его Юра, будь он жив, служил бы в армии, 
радовал бы его своими успехами. Да и сам Петров иногда говорил об этом, 
пользуясь непривычной для меня терминологией его молодости: «Юра был бы сейчас 
наштадивом, а то и наштакором», имея при этом в виду должности начальников 
штабов дивизии или корпуса. Предполагая такие переживания и не желая огорчать 
Ивана Ефимовича, я старался не попадаться ему на глаза в здании Министерства 
обороны, где и Петров и я тогда работали. Увидев генерала армии в дали длинного 
коридора, я сворачивал в сторону. Петров, наверное, понял это. Однажды мы 
встретились у лифта. Я поздоровался. Иван Ефимович взял меня за руку повыше 
локтя, держал крепко, словно боялся, что я уйду, и, сказав: «Пойдем со мной», 
повел в свой кабинет (мы встретились как раз на том этаже, где он работал). 
Зайдя в кабинет, Иван Ефимович подошел ко мне близко, почти вплотную, положил 
руку на плечо, пристально посмотрел. Мне показалось, что его глаза наполнились 
влагой. Но это продолжалось недолго. Он взял себя в руки. Строго, с каким-то 
мягким укором сказал: «Не обижай старика… Я понимаю, почему ты меня избегаешь. 
Но Юру не вернешь. Так что прошу еще раз: не обижай меня».

Иван Ефимович куда-то спешил, он и так вернулся со мной от лифта, поэтому мы 
говорили недолго. Но после этого я не обходил его и навещал на квартире на 
Садово-Кудринской, неподалеку от площади Маяковского. Чаще всего это случалось 
так – встретит он меня в коридоре, коротко бросит: «Поедем обедать» (или 
ужинать, в зависимости от часа, в который встретились). Вот в одно из таких 
посещений летом 1953 года – не помню точно, с чего начался разговор, и вообще 
опускаю все другие темы, которых мы касались, – Иван Ефимович рассказал о 
керченском деле:

– Прибыл в Москву, ждал вызова к Сталину. Когда я уезжал из Крыма, все, да и я, 
предполагали, что меня отзывают для нового высокого назначения. Фронт 
ликвидировался, я командую армией, но все же я уже был командующий фронтом. Но 
на душе у меня было неспокойно, обычно при таких назначениях спрашивают мнение, 
согласие. А тут приехал Еременко, а меня, как говорится, в двадцать четыре часа 
и без объяснений – в Москву. Дождался я приема, а передо мной были какие-то или 
конструкторы, или строители. Они вышли из кабинета Сталина как из парилки. 
Видно, был крупный разговор. Захожу и сразу вижу – Сталин очень раздражен. Он 
стоял посередине кабинета, и по тому, как зыркнул на меня, я понял: быть беде. 
«Докладывайте!» – бросил Сталин, не здороваясь. Я не понял, что он имеет в виду,
 спросил: «О чем, товарищ Сталин?» – «О том, как утопили людей и корабли в 
проливе». Я все же не понимал, что конкретно он хочет знать. Молчал. А его, 
видно, распирало, и прорвалось: «Всю свою армию переправили в Крым, зачем еще 
десанты? Кому нужны эти новые потери? Надо с плацдарма наступать, а вы новые 
десанты посылаете. Кому они нужны? Вот и угробили людей и корабли, а успехи 
мизерные». Только тут я понял, о чем идет речь. Хотел объяснить, что эти 
десанты проводились представителем Ставки, но тут же понял: это будет выглядеть 
как попытка оправдаться. Но я не чувствую себя виновным – зачем оправдываться? 
И я молчал. Мне казалось, что запал в Сталине кипел еще от предыдущего 
разговора. Но как бы там ни было, а говорил он мне очень обидные вещи. И я 
наконец не выдержал и ответил: «Товарищ Сталин, я не виновен в том, за что вы 
меня ругаете». Он вскинул на меня глаза в упор: «А кто?» Я молчал, жалея, что 
возразил ему и пытаюсь оправдываться. «Кто?» – еще раз резко спросил он. «Пусть 
разберется и доложит Генеральный штаб», – ответил я. Тут он тихо, но грозно 
сказал: «Вы не виляйте, товарищ Петров, у меня нет времени на долгие 
разбирательства, говорите прямо – кто?» Я подумал: почему я должен брать все на 
себя? Тем более со мной не посчитались, поступили элементарно неуважительно, 
сами все затеяли, а когда не получилось, как говорится, спрятались в кусты. И я 
решился. И конечно, напрасно, только уронил себя в глазах Сталина. До сих пор 
жалею.

– Что же вы сказали? – спросил я.

– Сказал, что эту операцию организовывал лично представитель Ставки. Сталин 
некоторое время смотрел на меня так пронизывающе – думал, прожжет глазами. 
Потом очень тихо сказал, помахивая пальцем перед своим лицом из стороны в 
сторону: «Мы вам не позволим прятаться за широкую спину товарища Ворошилова. Вы