По предложению германской разведки Краснов выпустил воззвание, в котором 
призывал казаков вместе с немцами участвовать в вооруженной борьбе против 
Советского Союза. Это воззвание сыграло немалую роль в объединении реакционно 
настроенных казаков и белоэмигрантов и создании антисоветских казачьих 
формирований именно в те дни битвы за Кавказ, о которых я рассказываю в этой 
книге.

Другой не менее известный в годы гражданской войны белогвардейский 
генерал-лейтенант, Шкуро Андрей Григорьевич, 1887 года рождения, происходил из 
семьи казачьего офицера, в 1907 году окончил Николаевское кавалерийское училище.
 Первую мировую войну завершил в чине полковника. В 1918 году сформировал 
контрреволюционный отряд и действовал как раз в этих местах, куда его привезли 
теперь фашисты, – Ставрополь, Ессентуки, Кисловодск. Затем командовал казачьей 
бригадой, конным корпусом в армии Деникина. Шкуро всегда отличался садистской 
жестокостью и недисциплинированностью, что вызывало к нему антипатию даже среди 
белогвардейского командования. Соратник по боям первой мировой войны и 
многолетней борьбе с Советской страной «черный барон» Врангель был о нем 
нелестного мнения. Вот его слова:



«Шкуро я знаю по работе его в лесистых Карпатах… Отряд есаула Шкуро во главе со 
своим начальником, действуя в районе 18-го корпуса, в состав которого входила 
моя уссурийская дивизия, большей частью находился в тылу, пьянствовал и грабил 
и наконец по настоянию командира корпуса генерала Крымова был с участка корпуса 
снят».


А вот англичанам Шкуро импонировал, и глава английской миссии при штабе 
Деникина генерал Хольман вручил Шкуро орден – королевскую награду. В эмиграции 
Шкуро постоянно участвовал во всех авантюристических замыслах 
контрреволюционеров. Жил небогато, вдохновлялся лютой злобой к большевикам и 
надеждами на войну. Вот короткая сценка из воспоминаний певца А. Вертинского, 
характеризующая образ жизни Шкуро между войнами:



«Однажды в Ницце во время съемки ко мне подошел невысокого роста человек, 
одетый в турецкий костюм и чалму (снималась картина „Тысяча и одна ночь“).

– Узнаете меня? – спросил он.

Если бы это был даже мой родной брат, то, конечно, в таком наряде и гриме я бы 
все равно его не узнал.

– Нет!

– Я – Шкуро. Генерал Шкуро.

В одну секунду в памяти всплыл Екатеринодар. Белые армии отступают к Крыму. 
Концерт, один из последних концертов на родине. Он уже окончен. Я 
разгримировываюсь, сидя перед зеркалом. В дверях появляются два офицера в белых 
черкесках.

– Его превосходительство генерал Шкуро просит вас пожаловать к нему откушать 
после концерта!

Отказываться нельзя. Я прошу обождать. У подъезда штабная машина. Через пять 
минут вхожу в освещенный зал.

За большими накрытыми столами – офицеры. Трубачи играют встречу. Из-за стола 
поднимается невысокий человек с красным лицом и серыми глазами.

– Господа офицеры! Внимание! Александр Вертинский!

Меня сажают за стол генерала. Начинается разговор. О песнях, о «том, что я 
должен сказать», о красных, о белых…

Какая даль! Какое прошлое!

Много крови пролил этот маленький человек. Понял ли он это хоть теперь? Как 
спится ему? Как мажется?..

Я молчал. Экзотический грим восточного вельможи скрывал выражение моего лица. 
Но все же Шкуро почувствовал мое настроение и нахмурился.

– Надо уметь проигрывать тоже, – точно оправдываясь, протянул он, глядя куда-то 
в пространство.