| |
– Дела плохи, наши войска оставили Киев.
В полной уверенности, что со мной говорит сумасшедший, я отошел от этого
человека подальше. Затем я заговорил с другим, третьим. И стал замечать, что
теперь уже от меня люди отходят с опаской. Они меня принимают за помешанного. И
не напрасно – может ли быть человек нормальным, если у него в сознании провал,
если он ни слова не знает о войне, которая полыхает над страной уже несколько
месяцев?
Вот так я впервые услышал о войне. Дальнейшее развивалось по обычной для тех
времен схеме. Чтоб не погибнуть в подземелье и выйти под небосвод, я «признал
вину». Несправедливый суд… Пересыльный пункт. Обледеневшие товарные вагоны.
Долгий путь на север. Лагеря».
Напомню: арестовали меня еще до начала Великой Отечественной войны. Именно в те
годы и над головой Ивана Ефимовича ходили тучи, которые описаны мной в главах о
«персональном деле» Петрова, обвиненного в связи с «врагами народа». Тогда
вроде бы все кончилось для Ивана Ефимовича благополучно, честные коммунисты не
дали его в обиду. Но «благополучное завершение», если можно таковым считать
«строгий выговор с предупреждением и с занесением в учетную карточку»,
оказывается, не было последним косым взглядом на Петрова какого-то
недоброжелателя. Вот тому подтверждение. Когда мне задавали вопрос: «Кто вам
давал задание компрометировать вождя народов Иосифа Виссарионовича Сталина?» –
я конечно же не мог ничего ответить, потому что никто мне такого задания не
давал, да и сам я в мыслях не имел такого намерения, даже если и заводил
разговор о каких-то появившихся у меня сомнениях. И вот тут мне следователь
подсказывает: «Ты еще молодой, тебе нет и девятнадцати, сам ты не мог до всего
этого додуматься, вспомни, кто тебя натолкнул на такие мысли?» Я действительно
пытался припомнить, но никто со мной о Сталине, да тем более в смысле каких-то
сомнений, не говорил. А следователь подсказывал: «Ты часто бывал в доме
Петровых, еще до поступления в училище, может быть, это Петров как-то сравнивал
Ленина и Сталина?» Сначала я даже не насторожился от такой подсказки: ведь
ничего подобного не было, в доме Петровых я общался с Юрой, а Иван Ефимович
относился ко мне так, как обычно относятся к приятелю сына, да ему просто
некогда было с нами заниматься какими-то разговорами. Но потом, когда
следователь возвращался к этой мысли не раз, я вдруг уловил, куда он клонит! В
одиночке у меня было достаточно времени, чтобы разобраться во всем этом. Я
понял, как курсант и начинающий писатель не представляю большого интереса для
людей, допрашивающих меня. Им хочется блеснуть крупным «делом», в котором были
бы замешаны военные с большими званиями. И достаточно мне «вспомнить»
какую-нибудь, хотя бы пустяковую фразу, оброненную Петровым или редактором
военной газеты, где я тогда начинал печататься – о нем меня тоже спрашивали, –
сразу же решилась бы судьба этих людей и возникло бы «крупное групповое дело».
Поняв это, я по-своему, по-мальчишески стал хитрить. И на очередном допросе,
когда разговор зашел опять о Петрове, я с напускной обидой сказал: «Никогда
таких разговоров не было. Петров же солдафон! К нему не так подойдешь, не так
руку к головному убору приложишь, он тебя два-три раза кругом повернет и
заставит снова обратиться. Какие могут быть с ним разговоры! У него „ать-два“,
„так точно“ и „можете идти“!
Каюсь и винюсь перед светлой памятью Ивана Ефимовича, никогда он солдафоном не
был. Но ложь моя, как говорится, была во спасение. К тому же Петров
действительно никогда в разговорах со мной не касался каких-либо политических
тем и тем более не высказывал никаких сомнений. Такую же напраслину я
наговаривал и на умнейшего и доброжелательного ко мне редактора газеты
«Фрунзенец», который часто беседовал со мной на литературные темы и главным
образом давал советы как молодому, начинающему писателю. Но и он тоже никогда
не вел со мной разговоров, в которых был бы какой-то подтекст.
В общем, я сделал все, чтобы не бросить тень на этих людей. И то, что оба
остались на свободе в те очень опасные дни, служит лучшим подтверждением того,
что я говорю правду.
Перед началом битвы за Кавказ я находился в лагере, на лесоповале, там, где,
как в песенке поется, «шпалы кончились и рельсов нет», – в далеком Тавдинлаге.
Я несколько раз писал письма в Верховный Совет Михаилу Ивановичу Калинину с
просьбой отправить меня на фронт, в действующую армию. Я человек с хорошей
военной подготовкой, писал я, дайте мне возможность бить врагов и доказать тем
самым свою преданность родине. Ответа на эти письма я не получал, скорее всего
они не доходили до адресата.
Как это ни странно, нефть сыграла большую роль и в моей судьбе. Когда нависла
угроза над Кавказом и перспектива для страны и армии остаться без горючего
стала реальной, Государственный Комитет Обороны или какая-то другая руководящая
инстанция решили сделать запасы нефти на Урале. Меня коснулось решение о
строительстве нефтеям возле Свердловска. Летом 1942 года в нашем лагере срочно
были отобраны люди поздоровее и помоложе, в число которых попал и я. В эшелоне,
|
|
