к Сталину, когда замечал, что он уже встал. Сидим в служебном кабинете и 
думаем: что же делать? Дождали до 6 часов вечера, а движения в комнатах Сталина 
все нет. Яговорю Старостину: «Иди ты, как начальник охраны». Старостин 
отвечает: «Я боюсь, иди ты с пакетами» (в мою обязанность входило приносить 
Сталину полученную корреспонденцию). Наконец в 18 ч. 30 минут в комнате у 
Сталина появилось электроосвещение. Все с облегчением вздохнули. И все же время 
шло, а Сталин никого не вызывал. В 22.30 пришла почта на имя Сталина. Тут я 
использовал момент. Забрал от нарочного почту и решительным, твердым шагом 
направился к Сталину. Прошел одну комнату, заглянул в ванную комнату, осмотрел 
большой зал, но Сталина ни там, ни тут не было. Уже вышел из большого зала в 
коридор и обратил внимание на открытую дверь в малую столовую, из которой 
просвечивалась полоска электроосвещения. Заглянул туда и увидел перел собой 
трагическую картину. Сталин лежал на ковре около стола, как бы облокотившись на 
руку. Я оцепенел. Покушение, отравление, инсульт? Быстро подбежал к нему: «Что 
с вами, товарищ Сталин?» В ответ услышал: «да» — и больше ничего. На полу 
валялись карманные часы 1-го часового завода, газета «Правда», на столе — 
бутылка минеральной воды и стакан. Я быстро по домофону вызвал Старостина, 
Тукова и Бутусову. Они прибежали и спросили: «Товарищ Сталин, вас полужить на 
кушетку?» Как показалось, он кивнул головой. Положили, но она мала. Возникла 
необходимость перенести его на диван в большой зал. Все четверо понесли 
товарища Сталина в большой зал. Видно было, что он уже озяб в одной нижней 
солдатской рубашке. Видимо, он лежал в полусознательном состоянии с 19 часов, 
постепенно теряя сознание. Сталина положили на диван и укрыли пледом. Срочно 
позвонили министру Государственной безопасности С. Игнатьеву. Он был не из 
храбрых и адресовал Старостина к Берии. Позвонили Г. Маленкову и изложили 
тяжелое состояние Сталина. В ответ Георгий Максимилианович пробормотал что-то 
невнятное и положил трубку. Через час позвонил сам Маленков и ответил 
Старостину: «Берию я не нашел, ищите его сами». Старостин бегает и шумит: 
«Звони, Лозгачев». А кому звонить, когда уже все знают о болезни Сталина. Еще 
через час позвонил уже сам Берия: «О болезни товарища Сталина никому не звоните 
и не говорите». Так же мигом положил трубку. Я остался один у постели больного. 
Обида от беспомощности перехватила горло, и душили слезы. А врачей все нет и 
нет. В 3 часа ночи зашуршала машина у дачи. Я полагал, что это врачи приехали, 
но с появлением Берии и Маленкова надежда на медицинскую помощь лопнула. Берия, 
задрав голову, поблескивая пенсне, прогромыхал в зал к Сталину, который 
по-прежнему лежал под пледом вблизи камина. У Маленкова скрипели новые ботинки. 
Он их снял в коридоре, взял под мышку и зашел к Сталину. Встали поодаль от 
больного Сталина, который по роду заболеваемости захрипел. Берия: «Что, 
Лозгачев, наводишь панику и шум? Видишь, товарищ Сталин крепко спит. Нас не 
тревожь и товарища Сталина не беспокой». Постояли соратники и удалились из зала,
 хотя я им доказывал, что товарищ Сталин тяжело болен. Тут я понял, что налицо 
предательство Берии, Маленкова, мечтающих о скорой смерти товарища Сталина. 
Снова я остался один у больного Сталина. Каждая минута тянулась не менее часа. 
Часы пробили 4, 5, 6, 7 утра, а медпомощи и признаков не видно. Это было ужасно 
и непонятно: что же происходит с соратниками товарища Сталина? В 7.30 приехал Н.
 Хрущев и сказал: «Скоро приедут врачи». В 9 часов 2 марта прибыли врачи, среди 
которых были Лукомский, Мясников, Тареев и др. Начали осматривать Сталина. Руки 
у них тряслись. Пришлось помочь разрезать рубашку на товарище Сталине. 
Осмотрели. Установили кровоизлияние в мозг. Приступили к лечению. Ставили 
пиявки, подавали больному кислород из подушки. Так больной Сталин больше 
полсуток пролежал без медицинской помощи. 4 марта 1953 года Патриархом 
Московским и Всея Руси Алексием, в связи с Правительственным сообщением о 
болезни И. В. Сталина, послана следующая телеграмма епархиальным архиереям: 
«Правительственное сообщение о неожиданной тяжкой болезни, постигшей Иосифа 
Виссарионовича Сталина, глубокой скорбью отозвалось в сердцах всех русских 
людей. Наш долг, долг всех верующих, прежде всего обратиться с молитвою к Богу 
об исцелении дорогого для всех нас болящего. Благословляю во всех храмах всех 
Епархий совершить молебствия о здравии Иосифа Виссарионовича. Церковь наша не 
может забыть того благожелательного к ней отношения нашего Правительства и 
лично Иосифа Виссарионовича, которое выразилось в целом ряде мероприятий, 
клонящихся ко благу и к славе нашей Православной русской церкви, и Ея долг 
соответственным ей образом, т. е. горячей молитвой, отозваться на постигшее наш 
народ испытание — болезнь дорогого всем нам Вождя и мудрого строителя народного 
блага».

Из воспоминаний действительного члена Академии паук, профессора А. Л. 
Мясникова;"Вызвали поздно вечером 2 марта 1953 г. Как выглядел Сталин: 
коротковатый и толстоватый, лицо перекошено, правые конечности лежали как плети.
 Он тяжело дышал, периодически то тише, то сильнее (дыхание Чейн-Стокса). 
Кровяное давление 210—110. Мерцательная аритмия, лейкоцитоз до 17 000. Была 
высокая температура — 38° с долями. При прослушивании и выстукивании сердца 
особых отклонений не отмечаюсь, в боковых и передних отделах легких ничего 
патологического не определялось. Диагноз: кровоизлияние в левом полушарии мозга 
на почве гипертонии и атеросклероза. Каждый из нас нес свои часы у постели 
больного. Постоянно находился при больном кто-нибудь из Политбюро ЦК — чаще 
всего Ворошилов, Каганович, Булганин, Микоян. Третьего утром консилиум должен 
был дать ответ на вопрос Маленкова о прогнозе. Ответ наш мог быть только 
отрицательным — смерть неизбежна. Маленков дал нам понять, что он ожидал такого 
заключения... Необходимо отметить, что до своей болезни — последние, 
по-видимому, три года — Сталин не обращался к врачам за медпомощью, во всяком