взглянув на меня, и стал читать проект постановления ГКО.

В это время вошел Поскребышев и доложил, что у телефона маршал Тимошенко. 
Сталин поднял телефонную трубку и сразу же спросил, как идет отход войск на 
новые рубежи.

Я стоял очень близко по ту сторону Сталина, с которой он держал у уха трубку. 
Тимошенко говорил своим зычным голосом, и мне почти все было хорошо слышно.

— Нормально, — прозвучал в трубке голос маршала.

— Потери?

— Отходим с боями, а потому и потери есть.

— Бессмысленной отваги не допускайте, с вас хватит!

— Не понимаю.

— Тут и понимать нечего. У вас иногда проявляется рвение к бессмысленной отваге.
 Имейте в виду: отвага без головы — ничего.

— Выходит, что я, по-вашему, только на глупости способен?

— О, не перевелись, оказывается, еще рыцари! Загубленных талантов не бывает...

— Я вижу, вы недовольны мной, — слышался густой бас Тимошенко.

— А я вижу, вы слишком раздражены и теряете власть над собой.

— Раз я плохой в ваших глазах, прошу отставку. Сталин отвел от уха трубку и 
сказал:

— Этот черт орет во всю грудь, и ему в голову не приходит, что он буквально 
оглушил меня. Что? Отставку просите? Имейте в виду: у нас отставок не просят, а 
мы их сами даем...

— Если вы находите — дайте сами.

— Дадим, когда нужно, а сейчас советую не проявлять нервозности — это 
презренный вид малодушия.

Наступила небольшая пауза, потом послышался голос Тимошенко:

— Извините, товарищ Сталин, погорячился. Сталин понимал, что время было 
напряженное, нервы у товарищей часто были на пределе. Случалось, в пылу 
раздражения или под влиянием острой минуты тот или иной руководитель вспылит. 
Сталин с пониманием относился к таким “взрывам” и нередко своим спокойствием 
охлаждал пыл не в меру горячих сотрудников. Но, пожалуй, более часто он не 
только одергивал таких, лишал доверия, но и немедленно снимал с постов.

Когда пыл прошел, Тимошенко спокойно, по-деловому доложил, на какой рубеж он 
отводит войска. В конце разговора Сталин сказал:

— Завтра снова информируйте меня лично.

Он в беспокойстве прошелся по кабинету. Чувствовалось, что переживает за резкий 
разговор с маршалом, на котором явно сорвал свою досаду за провал. Сталин молча 
подписал проект постановления и кивнул мне, что можно уходить”.

Непросто и нелегко было осуществить выход войск из окружения, все армии, 
корпуса и дивизии вели напряженные бои с обступившим их противником. Кирпонос 
принял решение, не теряя времени, немедленно, с утра 18 сентября, нанести удар 
в нескольких направлениях созданными для этого ударными группами и вывести 
войска фронта из окружения.

Большой героизм проявили воины и командиры 37-й армии, защищавшей Киев. 
Постоянными контрударами они не давали противнику возможности вступить в город. 
Баграмян в своих воспоминаниях пишет: “Защитников Киева не в чем было упрекнуть.
 Они выполнили свой долг. Киев оставался непокоренным. Враг так и не смог взять 
его в открытом бою. Только в силу неблагоприятно сложившейся для войск 
Юго-Западного фронта обстановки по приказу Ставки наши воины покидали дорогой 
им город и твердо верили, что обязательно вернутся”. Не случайно за эту 
самоотверженную оборону Киеву присвоено звание “Город-герой”.

Взорвав мосты через реку Днепр, 37-я армия отходила с тяжелыми боями и медленно,
 но упорно продвигалась к своим. Многие погибли во время этого отхода, но все 
же большая часть бойцов и командиров пробилась сквозь вражеские войска.

В послевоенной литературе, в том числе и в воспоминаниях И. X. Баграмяна,