рапорт подали - в отставку, значит. В другой взвод решили перейти. А если, 
говорят, просьбу нашу не уважат, пойдем к генералу Доватору и попросимся к 
Осипову в полковую разведку. Мы, говорят, без дела сидеть не привыкли и работу 
везде найдем. Вот ведь какой народ! Но, конечно, я умею варить с ними кашу... 
Иногда и солененького подсыплю, но зря ни-ни. 

За короткое время пребывания в эскадроне разведчиков Кушнарев крепко полюбил в 
своем побратиме не только смелую кавалерийскую удаль, но и сумел понять все 
своеобразие его расчетливых повадок командира-самородка. Торба, как и сам 
Кушнарев, был прост в личных отношениях, но требователен и неумолим по службе. 
Сейчас, в минуту мучительных переживаний, Кушнареву особенно был необходим 
чуткий товарищ. Он помогал ему втянуться в суровый и тяжелый труд разведчика, 
отдавая без остатка все силы, чувства и знания. 

- Я понимаю, Илья, как лихо может окутать человека. Вот до тебя у нас командир 
был Алексей Гордиенков. Погиб он. Да ты, наверно, слыхал. А у него жена, Нина, 
военфельдшером работала. Я, бывало, як ее побачу, так у меня сердце припекать 
начнет. Зараз она в полку. Немного легче стало. Дивчина такая... Если бы ты 
знал... 

- Если она тебе по душе... зачем же ты ее отпустил? - зорко приглядываясь к 
Захару, спросил Кушнарев. 

- Да ты меня не так понял. Я говорю, что мы лейтенанта так любили, и ее вместе 
с ним. У них была такая дружба! А про меня ты плохо не думай. Я для своей 
Аннушки зараз готов себе вырвать сердце, потому що был до войны великий дурень. 
Я тебе все начистоту выложу. 

И поделился Захар со своим побратимом всеми житейскими радостями и тревогами и 
рассказал, что он уважает Оксану, которая его лечила в партизанском отряде. 

- А вот Нину действительно отпустили напрасно. Тут ей, конечно, было бы легче. 
Да вот як-нибудь поедем в полк, я вас познакомлю. Эх, и дивчина, щоб вы знали! 
Не будет же она вечно горевать. 

Захар, как бы ненароком, забросил в душу Ильи Кушнарева зернышко надежды. 
Кушнарев без лишних и ненужных слов понимал, что Захар сильно и страстно любит 
Аннушку, маленького сына и не стыдится своего молодого счастья. Когда человек 
счастлив, он должен того желать и другим. 

Отведя Ракету на конюшню, Кушнарев и Торба направились к себе в хату. 
Квартировали они вместе. В большой, празднично убранной комнате за столом перед 
нераспечатанной бутылкой вина сидел слегка подвыпивший Шаповаленко. Он держал 
за руку Буслова и говорил: 

- Почему ты не хочешь со мной трохи горилки выпить? С праздником меня 
поздравить? У меня такой праздничек, хоть волос рви на своей плешивой голове. 

- Нехорошо, Филипп Афанасьевич, - урезонивал его Буслов, - ты самый у генерала 
первейший человек. Он тебе жизнь охранять доверяет, а ты опять что-то такое 
сотворил. 

- Это бог Адама с Евой сотворил да штабных писарей, щоб им пусто было! Но все 
равно я тому письменному стрекулисту такое лихо зроблю, щоб у него в глазах 
буквы гопак затанцевали! - бушевал Шаповаленко. 

- Что случилось, Филипп Афанасьевич? - войдя в комнату, спросил Кушнарев. 

- А случилась така история, що зараз я самый що ни на есть подлец, 
недисциплинированный человек. Побоявси отрубать голову одному злыдню. 

- Кому же это? 

- Писарю Салазкину, - покручивая ус, мрачно ответил Шаповаленко. 

- За что же? 

- За то, що вин меня осрамил перед всем рабочим классом и трудящейся 
республикой. 

На дальнейшие расспросы Шаповаленко отвечать отказался. 

Выпив рюмку вина, он попрощался и ушел. 

А произошло вот что: вернувшись вместе с Доватором с передовых позиций и 
расседлав коня, Шаповаленко, угостившись стопкой горилки, пошел отыскивать 
Салазкина. Нашел он его в одной из хат. Писарь стоял у зеркала, расчесывая 
пышную шевелюру, и напевал какую-то чувствительную, сочиненную им самим песенку.