Мучительный холодный компресс! Что толку, если воротник поднят? С него все 
равно стекает холодная вода. Что толку, если руку ты засунул в карман? Карман 
мокрый, и рука мокрая. 

Мало надежды, что вскоре распогодится. Тучи низко висят над долиной, гребни гор 
смутно угадываются, а хвойный частокол на горе Спящая Гречанка и вовсе не виден.
 Дождь не унимался, а когда они подошли к пакгаузу, превратился в ливень. 
Конвоиры с собаками спрятались под навесом, а думпкары стояли под открытым 
небом, и картошку полоскал дождь. Обидно, не смогут обсохнуть, пока будут 
работать на станции. 

- Русские не боятся дождя! - весело сказал долговязый конвоир, стоя под навесом.
 

Конвоир был в плащ-палатке с капюшоном, и поверх нее висел автомат, блестевший 
так, будто был отлакирован или смазан жиром. 

- А русские вообще ничего не боятся, - отозвался Старостин по-немецки. - Не 
боятся ни воды, - и добавил, кивнув подбородком на автомат: - ни огня. 

Долговязый что-то сказал своему низенькому товарищу. Этьен расслышал слова 
"фойер", "крематориум", и оба захихикали, а потом долговязый сказал: 

- Для таких русских, которые не боятся ни воды, ни огня, есть еще виселица. 

- Никого нельзя повесить выше виселицы! - с вызовом сказал Старостин. 

- Слабое утешение для того, кто уже висит. И твоя русская пословица ему не 
поможет. 

- Это не русская пословица, это - Фридрих Шиллер. Пьеса "Заговор Фиеско". А 
говорит тот самый мавр, который сделал свое дело... 

- Где ты так хорошо научился говорить по-немецки? 

- О, это было очень давно. У меня тогда тоже был макинтош, и я имел право 
переждать сильный дождь под крышей. 

Конвойные перебросились несколькими словами, после чего последовала неожиданная 
команда: прекратить работу, спрятаться под навесом и смирно стоять. 

Долговязый поманил к себе пальцем образованного русского. Потом они стояли 
рядом и вели разговор на литературные темы. Немец с интересом слушал про 
Шиллера, про романтическую школу "Штурм унд дранг", а у русского при этом был 
вид профессора: с таким достоинством он держался и такой эрудицией блистал. 

Дождь поутих. Картофель рассортировали и выгрузили. Продрогших, промокших до 
нитки лагерников снова нанизывали на длинный мокрый канат, и все зашлепали по 
лужам обратно в лагерь. 

- Яков Никитич, что тебе дала такая длинная беседа с немцем? спросил Мамедов, 
шагая со своим соседом не в ногу, чтобы легче волочить кандалы и чтобы они не 
так звенели при ходьбе. 

- Пока мы рассуждали о немецкой литературе, о ее романтической школе, наши 
товарищи отдохнули, слегка обсушились. А немец подарил три сигареты. Только бы 
не промокли. 

- Так ты ж не куришь. 

- Были бы сигареты, курильщики найдутся. Один, кажется, уже нашелся. - 
Старостин засмеялся и протянул сигарету. 

Колонна возвращалась в лагерь, когда городок еще не спал. Они брели по самому 
краю Траумкирхенштрассе, потому что по этой изогнутой улице мчались машины и 
ходить нужно было с оглядкой. Как на жителей другой планеты смотрели лагерники 
на горожан, которые им встречались. 

У Этьена окоченели плечи и сильно болело под лопатками, не повезло ему с 
сегодняшней прогулкой на станцию. 

Хотя он научился согласно шагать с Мамедовым не в ногу, ходить на поводке по 
скользкой дороге очень утомительно. Вот если бы на запястьях и на щиколотках 
было побольше мяса! А то кажется, железо сквозь тонкую кожу трет кости. 

Он не может сказать про себя, что худеет, худеть уже невозможно, но он 
продолжает терять в весе. Сколько же он теперь весит - 45, 40 килограммов или 
еще меньше? Интересно, кости тоже делаются легче, тоньше или все это за счет 
мышц и сухожилий?