На следующее утро все не отрываясь смотрели в сторону Вентотене. Наконец 
моторная лодка показалась в проливе между островами. Уже слышно, как стрекочет 
мотор. Еще четверть часа, и американцы поднялись по тропе. 

Однако где же тот симпатичный капитан? И что за люди в штатском идут за вновь 
прибывшим моряком? 

Вместо пехотного прибыл капитан в морской форме, с рыжей бородкой и злыми 
глазами. Он привез назад двух югославов, вчерашних узников. 

Морской капитан устроил строгую проверку политзаключенных и внес поправки в 
список, составленный накануне. Двух югославов заново взяли под стражу. Хотя они 
иностранные подданные, но осуждены за уголовные преступления и поэтому 
освобождению не подлежат. 

Капитан с бородкой допрашивал всех подряд, а в конце допроса каждого сверлил 
глазами и задавал стандартный вопрос: 

- Обещаете не воевать против Соединенных Штатов? 

- Да. 

- Поклянись на Библии. 

Тут же дежурил капеллан Аньелло в праздничном облачении, а Кертнер выполнял 
обязанности переводчика. 

Рыжебородый нашел нужным сообщить, что отец его крупный банкир, что несколько 
лет назад было совершено нападение на банковскую кладовую, где стоят сейфы отца,
 а в банде гангстеров верховодили итальянцы. У них в Чикаго итальянцы на плохом 
счету. И вообще, он воспитан в строгом уважении к частной собственности и не 
позволит уголовникам воспользоваться плодами героизма американцев при 
освобождении Италии. Будущее Италии должно покоиться на строгом правопорядке и 
уважении к частной собственности. Может быть, здесь, на каторге, сидят дружки 
чикагских гангстеров? 

Кертнер выразил свою солидарность. Ему, как старому коммерсанту, понятны 
убеждения и взгляды капитана. 

Когда рыжебородый вызвал Марьяни, тот с опрометчивой искренностью и неуместной 
правдивостью начал рассказывать о давнем взрыве в кинотеатре "Диана" в Милане, 
об ошибке, которую тогда допустили анархисты. Черт его дернул распространяться 
о своей юношеской наивности, об экспроприации частной собственности, об 
анархизме. Кертнер, переводя на английский, изо всех сил пытался на ходу 
смягчить показания Марьяни, но это не помогло. 

- Взрыв? Экспроприация? Неплохая школа для гангстеров! Вас опасно выпускать на 
свободу. Столько жертв... Уголовное преступление! - вынес свой приговор 
американец. - Я не могу вас выпустить... 

Марьяни побелел, он был близок к обмороку, он лишился последних душевных сил. 
Он уверял, что все долгие годы заключения числился политическим. 

Переводчик Кертнер засвидетельствовал, что Марьяни говорит правду. Тот мог бы 
многое рассказать рыжебородому. Мог бы рассказать о том, как он враждовал 
когда-то с капо диретторе, фашистом-фанатиком, который собственноручно засадил 
бы в тюрьму свою мать, если бы она отказалась салютовать, как принято у 
фашистов, поднятием руки. 

"Салют! Ни за какие сокровища мира!" - отвергал Марьяни требования начальства. 
Он работал тогда писарем в тюремной канцелярии. И последовал приказ отправить 
непослушного писаря назад в камеру. Два года он провел в строгой изоляции, но 
не поступился своим достоинством и честью. А рыжебородый смеет называть его 
уголовником. 

И по выражению лица морского капитана видно - не поймет он, чего стоил отказ 
поднять руку в фашистском салюте и что такое два года строгой изоляции 
дополнительно ко всем другим годам. 

"Если бы Марьяни был политическим, его бы осудил Особый трибунал по защите 
фашизма", - утверждал рыжебородый. Марьяни возражал: когда его судили, еще не 
было фашистского трибунала. Но морской капитан только любовно поглаживал рыжую 
бородку и настаивал на своем. Не внял он и переводчику. Не помогло и 
заступничество капеллана, который удостоверил, что Марьяни - добрый христианин, 
хотя и неверующий, и никогда не числился уголовником. То, что Марьяни безбожник,
 лишь ухудшало дело. 

Марьяни был подавлен, обижен. А кроме того - горько отставать от Лючетти и 
Кертнера.