семнадцать тысяч убитых. Не только люди, но и животные обезумели от ужаса. 
Хищники вырвались из клеток зоологического сада и бегали по улицам. 

В Берлине в Шарлоттенбургском оперном театре поет Джильи. Он выступает с 
концертами в пользу Красного Креста... 

Почти полтора года Этьен оставался в неведении о том, что творилось в мире, 
раздираемом войной, в первый раз читал он вчера газету. А в это утро, сидя на 
прибрежном валуне, он узнал много других новостей. Их сообщил тот самый 
седовласый узник. 

Тем временем высветило набережную возле пристани. Напротив высился коричневый 
шестиэтажный дом. Окна закрыты ставнями, жильцы с вечера спрятались от дневного 
зноя, которого сегодня не будет. 

Набережная выстлана мелким диабазом, вдоль нее тянется кирпичный парапет с 
бетонированным покрытием. 

Бульвар засажен платанами. Валуны, брошенные в воду перед набережной, оберегают 
ее от ударов штормовой волны. 

Пассажиров сегодня совсем немного. Приближалась минута отплытия, а арестанты 
продолжали сидеть на берегу и ждать. Капрал уже несколько раз бегал на пристань,
 что-то там узнавал, возвращался обеспокоенный, снова убегал. 

Пока они торчали на набережной, седовласый рассказал Этьену, что у Антонио 
Грамши тоже был очень тяжелый переезд из Палермо на Устику. Трижды его 
возвращали в тюрьму в Палермо, так как пароход не мог совладать со штормом и 
довез Грамши к месту его заключения только в четвертый раз. 

Капрал карабинеров стоял возле сходней, переброшенных с пристани на пароход, и 
ругался с капитаном. Всех слов разобрать нельзя было, но можно представить себе,
 как они кричали друг на друга, если гул моря не мог заглушить голосов и 
обрывки темпераментного спора долетали до набережной. Капрал подошел к 
заключенным и объяснил: пароход не швартуется у острова, куда они направляются. 
А лодка с острова не сможет подойти к пароходу, волнение превышает шесть баллов.
 

Сидя на валунах, арестанты видели, как их пароход выбрал якорь, отошел от 
причала и отважно двинулся в штормовое море. 

С пристани возвращались в душевном смятении, и нельзя было угадать: к лучшему 
или худшему, что капитан парохода отказался взять их на борт. 

Все сильно проголодались, седовласый староста тяжело вздохнул и напомнил, что в 
местных тратториях подают спагетти "аль денте", что значит "на зубок"; в 
Неаполе спагетти приготовляют потверже, чем в других местах. А другой сосед 
невпопад запел в арестантском автомобиле "Прощание с Неаполем". 

Этьен уже без особого интереса смотрел на утреннюю жизнь улиц. Автофургон стоял 
у светофора, пропуская трамвай, и он увидел вывеску у подъезда дома: пансион 
"Бон сежур", что в переводе с французского дословно значит - хорошее 
местопребывание. 

Да, есть такие счастливцы, которые могут приехать в Неаполь, поселиться в 
пансионе "Бон сежур", посещать картинную галерею во дворце неаполитанских 
королей, ходить вечерами в оперный театр. 

На тротуаре у перекрестка он увидел круглую башенку. Да это же афишная тумба! 
Обклеена выцветшими на солнцепеке афишами, они ошметками свисали с ее округлых 
боков. Этьен успел увидеть набранные крупно пять букв "Тоска", вспомнил, что 
Энрико Карузо родом из Неаполя и здесь начал свою фантастическую карьеру. 

Но как только автомобиль подбросило на выбоине, дернулась и лязгнула цепь, 
связывающая пассажиров, Этьен забыл про Энрико Карузо и вспомнил про его тезку, 
старого тюремщика из Кастельфранко. 

Кто будет сторожить его сегодня в неаполитанской тюрьме? А вдруг это - 
последний тюремщик в жизни? Может, его увезут на вольное поселение? Вернут имя 
и фамилию? Забудут его номер 2722, и в ушах перестанет звучать ржавая симфония 
тюремных засовов, замков, щеколд и решеток?! 

Он сошел со ступеньки арестантского автомобиля измученный. Не сама по себе 
поездка и не бесплодное ожидание на пристани утомили его. Он отучился 
воспринимать столько впечатлений, переваривать такое множество новостей. 

94 

У Этьена основательно распухли запястья, и он старался как можно меньше двигать 
руками. А соседи его, уже опытные кандальники, умудрялись скованными руками