гвардиа Кертнер разговаривать не стал, снова потребовал встречи с капо 
диретторе, в противном случае начнет голодовку. 

Холодные глаза директора не предвещали ничего хорошего. Он равнодушно погладил 
морщинистый череп и сообщил, что Кертнер задержан по требованию главного 
прокурора. Последний пункт приговора Особого трибунала не может быть выполнен: 
неясно, куда высылать арестанта, отбывшего наказание. Дело Конрада Кертнера 
возвращено в ОВРА, и дальнейшая судьба заключенного зависит уже не от тюремной 
администрации, не от суда, даже не от министерства юстиции, но только от ОВРА. 
Капо диретторе должен огорчить узника 2722: лиц, злостно вредящих фашистскому 
режиму, итальянская тайная полиция имеет право держать в тюрьме бессрочно. 

- Все дело в том, что Австрия отказалась признать Конрада Кертнера своим 
гражданином. Куда вас выслать, если национальность по-прежнему не выяснена? А 
отпустить на все четыре стороны - нарушить решение Особого трибунала. 

- Засадить в тюрьму моя сомнительная национальность трибуналу не помешала. А 
выпустить на свободу после заключения - мешает. 

Капо диретторе раздраженно помахал рукой перед своим лицом - признак крайнего 
раздражения. 

- Полагаю, что, если бы у Италии была общая граница с Россией, вопрос о вашей 
высылке решился бы проще, - Джордано недобро усмехнулся. - А сейчас... - Он 
вновь разогнал рукой несуществующий табачный дым и добавил жестко: - Я с вами, 
Кертнер, знаком почти три года, давно за вами наблюдаю, уверен, что вы - 
человек семейный. И не понимаю - как это вас бросили в Кастельфранко на 
произвол судьбы и почему никто о вас не заботится? 

- Вы делаете все, чтобы об иностранце, сидящем у вас в тюрьме, не могли 
заботиться. 

- Должен признаться откровенно, - Джордано пропустил мимо ушей реплику Кертнера,
 - в Италии о своих секретных агентах, попавших в беду, заботятся значительно 
лучше. 

- Охотно верю, но я слишком далек от этой среды. Если бы я был секретным 
агентом, обо мне наверняка позаботились бы. Кстати, вот вам еще одно 
доказательство того, что я не тот, за кого вы меня принимаете. 

Этьен вернулся в камеру подавленный и в последующие дни пытался сознательно 
потерять счет суткам - такова была мера его отчаяния. Но он так долго и ревниво 
вел прежде устный счет календарю и так сильна оказалась эта тюремная привычка, 
что ему не сразу удалось разминуться с календарем и кануть в безвременье, хотя 
в одиночке ничто не помогает вести такую статистику - ни газеты, ни отрывные 
календари, ни театральные афиши. 

Прежде постоянные занятия, жадный интерес к событиям в мире помогали ему 
расходовать бесполезные массы времени. А сейчас он не знал, от какой даты его 
отделяют все пятницы, вторники, воскресенья, все страстные недели, троицы и 
новые годы, когда кончится поток гнетущего и никчемного тюремного прозябания и 
кончится ли он когда-нибудь вообще? 

Он лишился права получать письма, деньги, посылки, права на свидания. За ним 
сохранялось только право на отчаяние и на воспоминания. 

Поначалу он чаще обращался памятью к недавно пережитым событиям. Но по мере 
того, как шло время, Этьен чаще вспоминал более ранние годы молодость, юность, 
отрочество, детство. И чем более далекие годы находил он в сокровищнице памяти, 
тем легче было оторваться от действительности, почувствовать себя вне тюремных 
стен, не слышать тяжелых размеренных шагов стражника в коридоре. Особенно легко 
и быстро летело время в воспоминаниях о первых встречах с Надей, о переезде в 
Москву, о днях, когда в их комнатке появилась маленькая Таня. Он был недоволен 
собой - слишком мало подробностей тогдашней жизни удалось сохранить. Неужели 
последующие годы вытеснили те подробности и для них не осталось места в его 
засекреченной памяти? 

Причудливо и странно смешивались воспоминания, относящиеся к действительно 
прожитой им жизни, подробности, которые сопутствовали "легенде" Конрада 
Кертнера. Чем дольше он сидел, тем все более отчетливо вырисовывались реальные 
воспоминания и становились все более смутными выдуманные - наверное, от 
внутреннего сознания, что последняя "легенда" ему уже никогда не понадобится. 

Но чем меньше новых впечатлений и связанных с ними чувств привносилось теперь в 
его одинокую камеру, тем деятельнее становилась сила воображения, потому что, 
чем больше тоскует человек о воле, тем сильней его потребность вечно думать и 
мечтать о ней. 

Легче всего убить тюремное время, если мечтать. Каждый, кто попадает в одиночку,
 жадно обращается к мечтам. Но если дать себе волю, не знать удержу, бесконечно