снова прислушивался, хотя прислушиваться было не к чему. В коридоре и на всем 
этаже у Рака-отшельника царила гнетущая, беспощадная тишина. 

Каждый дальний отголосок, слабый отзвук тюремной жизни вызывал нервную дрожь. 

Вот-вот послышатся шаги, загремит засов, заскрипит замок, откроется дверь, 
войдет Рак-отшельник, а то и капо гвардиа, Кертнеру подадут ту самую, 
отчаянно-радостную команду, и он возьмет в руку свой тщедушный узелок с 
"имуществом". 

Кто бы мог подумать, что последний день будет полон таких мучений? Все равно 
что бесконечно ждать экзамена, от которого зависит вся твоя жизнь. Или сидеть в 
ожидании допроса и слышать крики, стоны истязаемых, вызванных на допрос до тебя.
 Или сидеть у двери операционной, ждать, когда тебя положат на стол и станут 
резать без наркоза, - в общем, пребывать в напряженном ожидании не минуты и 
даже не часы, а длинные-предлинные сутки. 

Приступ ожесточенной тоски не проходил. 

Снова шаги в коридоре, сейчас за ним придут. 

За ним пришли, но, как ни в чем не бывало, вызвали на прогулку. Он еще раз 
попрощается с чахлой травой в каменных щелях, с персиковым деревцом в углу 
тюремного двора. 

Он всматривался в лица тюремных надзирателей - может, прочитает свою судьбу? Но 
лица тюремщиков были, как всегда, непроницаемы, сумрачны. Может, они сами 
ничего не знали, а может, профессионально скрывали все от узника 2722. 

Вернулся в камеру и вновь стал с содроганием и ужасом ждать. Время идет к обеду,
 вот-вот начнут раздавать баланду, к которой он легкомысленно не оставил 
ломтика хлеба. Ведь если принесут обед, значит, его не сняли с довольствия, 
значит, администрация продолжает числить его и сегодня среди заключенных. 

Правильно ли он следил за календарем, не сбился ли со счета, отсчитывая дни? С 
ним уже дважды приключалось такое в Риме, в "Реджина чели". Может, не десять, а 
только девять дней просидел он тут, в одиночке? 

Загремел засов, повернулся ключ, откинулась дощатая форточка с глазком, и 
Рак-отшельник протянул руку за пустой миской, которую узнику надлежало уже 
приготовить. 

Машинально подал Кертнер миску, так же машинально взял ее, полную. Он спросил у 
Рака-отшельника, какое сегодня число - одиннадцатое или двенадцатое, но тот 
лишь помотал головой, прикрыв притом глаза, будто захлопнул сразу две щелки в 
двери, два "спиончино". 

А больше справиться не у кого, капо гвардиа весь день на вызовы не являлся... 

Прошла вечность, прежде чем подоспели сумерки. Вот уже Рак-отшельник прошагал 
по коридору, контрольно поигрывая по решеткам длинным железным прутом. Говорят, 
надпиленную решетку сразу слыхать, звук совсем другой, надтреснутый. Но нет, 
дуче всегда прав, все решетки целы. В дальнем конце коридора затих тюремный 
ксилофон Рака-отшельника. Утром другой тюремщик пройдется прутом по ржавым 
переплетам. 

"Как же я сбился со счета? Наверное, меня подвело нетерпение. Так часто считал, 
пересчитывал дни и все-таки сбился. Проснулся сегодня на рассвете неизвестно 
какого дня. Так можно и до мартобря здесь дожить... Иногда наш брат заключенный 
пытается обмануть самого себя. Вот и я подарил себе один денек преждевременной 
свободы. На самом последнем отрезке времени сбился со счета..." 

Ч А С Т Ь  Ч Е Т В Е Р Т А Я 

89 

Утром 30 августа 1940 года в камеру No 2 вошел тюремщик. С радостным испугом 
услышал Бруно заветную фразу. Он давно и часто слышал ее в своих мечтах: "Номер 
две тысячи триста тридцать четыре! На выход со всем своим имуществом! Не 
задерживаться, быстрее!" Ну какое у него имущество? Зубная щетка, ложка, 
потрепанный томик Данте, немецко-итальянский словарь. Была еще шерстяная 
фуфайка, но все, что может пригодиться другим, уходящий обязательно оставляет в 
камере. И Бруно оставил фуфайку рыжему мойщику окон из Болоньи. За пять дней до 
окончания срока Бруно перевели в одиночку. Он давно припас талоны тюремной 
лавки, чтобы подкормиться в последние пять дней: очень не хотелось, чтобы 
родные увидели его таким слабым. 

Окно одиночной камеры, в которую перевели Бруно, обращено в тюремный двор и 
потому не затемнено "волчьей пастью". Он стоял и смотрел сквозь решетку на 
узников, которые скорбной вереницей возвращались с прогулки.