глицериновое мыло, - оно помогает против обморожения. Просил шерстяные перчатки,
 так как руки в камере сильно мерзнут. В конце письма капо диретторе сделал 
приписку, что заключенному 2722 разрешено послать перчатки, уже отдано 
распоряжение на этот счет. 

29 ноября Джаннина отправила ценную бандероль и сопроводила посылку коротким 
письмецом: 

"Пользуясь добротой капо диретторе, посылаю еще одну пару перчаток посвободнее, 
чтобы их можно было надеть на Ваши опухшие руки". 

Только однажды, в далеком прошлом, он пострадал от обморожения во время 
учебного полета. Сидел позади летчика в роли наблюдателя, по легкомыслию не 
привязался к сиденью и, когда самолет на бреющем полете сделал крутой вираж, 
вывалился из кабины. Угодил в глубокий сугроб и только поэтому остался жив. 
Мимо проезжал крестьянин, подобрал летчика и привез в ближайшее селение. Домой 
его доставили забинтованного с головы до ног. А потом долго мазали какими-то 
мазями, в том числе глицерином. Еще неизвестно, что менее мучительно: сильно 
обморозиться однажды или промораживаться понемногу, изо дня в день. 

В Италии тюрьмы вообще не отапливаются - там нет печей, нет труб, нет батарей 
центрального отопления, ничего, к чему можно было бы в поисках тепла 
прикоснуться иззябшими пальцами. Ни один дымок не подымается над тюремными 
зданиями в зимние дни. Только в канцелярии, в лазарете и, конечно, в кабинете 
директора можно увидеть кафельную печку или скальдино, в которой милосердно 
тлеют угли. Нужно до мозга костей прозябнуть в неотапливаемом каменном мешке, 
чтобы понять, какое это испытание. И голод сильнее дает себя чувствовать, когда 
мерзнешь. Гнилая сырость трехсот итальянских зим впиталась, въелась в камень 
тюремных стен, чтобы обдавать узников Кастельфранко стылым дыханием. А что 
хорошего можно было, собственно говоря, ждать от основателя крепости папы 
Урбана VIII, если этот милый папа отверг систему Галилея и проклял его самого?! 


Конечно, в тюрьмах Южной Италии, где-нибудь в Сицилии или по соседству с ней, 
узники не так мерзнут в зимние месяцы. Но на севере страны суровая зима 
приносит страдания. 

На этот раз секретарша "Эврики" просила капо диретторе, в связи с плохим 
здоровьем заключенного Конрада Кертнера, разрешить ей отправить к рождеству 
посылку весом в 7 килограммов. Разрешение было дано. Или поведение Кертнера, с 
точки зрения администрации, стало лучше, или здоровье его стало хуже, или капо 
диретторе, помня хорошенькую посетительницу, не хотел выглядеть в ее глазах 
злым чиновником. Она не поскупилась в прошении на самые любезные приветы и 
пожелания капо диретторе, которого благословляла в своих молитвах и благодарила 
за помощь в выполнении своего служебного и христианского долга. 

В письме от 25 февраля 1939 года вновь много цензорских помарок, а прочесть 
можно вот что: 

"...Здесь зима почти прошла, к счастью. Вы не можете представить, как меня 
угнетает холод с тех пор, как я в заключении. Я страдал от холода уже в Риме. 
Однако температура Рима не может быть никак названа низкой. Представляете себе, 
как я стал чувствителен к холоду! 

Я знал холода в моей жизни. Бывали морозы, да какие - сорок градусов ниже нуля. 
Но, по правде сказать, никогда не страдал так, как здесь, хотя температура еще 
ни разу не опускалась ниже 5 - 7 градусов. На это, по-видимому, влияют условия 
существования. Хорошо, однако, что я сейчас гарантирован от замерзания до 
октября, это уже кое-что. Хотел бы знать, уважаемая синьора, нашли ли Вы новую 
работу? 

Заранее благодарный, приношу наилучшие пожелания. 

К. К.". 

Холодная зима 1938 - 1939 годов пагубно отразилась на здоровье Кертнера. 
Скарбек и Гри-Гри узнали через Орнеллу, что болезнь Этьена часто обостряется, 
уже несколько раз он лежал в тюремном лазарете. 

6 марта 1939 года о своей болезни написал и сам Этьен: 

"Врач снова прописал мне рыбий жир, но не чувствую никакого улучшения. С месяц 
уже, как у меня болит грудь, и боль не унимается, несмотря на то, что свыше 
двух месяцев принимаю это неприятное лекарство. Догадываюсь, что начинается 
чахотка". 

Но дело не только в содержании последнего письма. Джаннина первая обратила 
внимание на то, что письмо написано каким-то изменившимся почерком, можно 
подумать, оно написано дрожащей, старческой рукой. Или из-за нарывов на руках 
Кертнеру трудно держать перо? Или он писал, не снимая шерстяных перчаток? Или