| |
ей, так и с реабилитацией. Вот почему я Вас не беспокоил и не
беспокоился.
3. Неожиданно появился А.А.Крон, буквально вчера, и рассказал далеко не
такие утешительные сведения, как Родионов. Особенно относительно здоровья.
В связи с этим решил завтра написать письмо Министру Обороны <...>.
4. Самое главное в данный момент, чтоб Вы ни в чем не нуждались для
лечения и питания в предвидении возможной еще операции. Поэтому завтра или
послезавтра я вышлю Вам 100 р. Прошу их принять не задумываясь, так как
помимо большого оклада я получаю гонорары за свою писанину. Поэтому 100 р.
меня абсолютно не стеснят. Чтобы Вы могли планировать свой бюджет, учтите,
что через месяц, т.е. 12-13 октября, вышлю еще 100р. <...>.
Чтоб не скучали, завтра пошлю Вам свою книгу рассказов <...> Следующий
большой флотский рассказ выйдет в журнале "Москва" N_11 (ноябрь) -
обязательно пришлю. Будет интересно получить Вашу оценку.
Если Вам не дали перевода из Рундшау о потоплении Вами "Густлова", то
сообщите. Прикажу снять копию и пошлю Вам. Но думаю, что у Вас уже есть.
На всякий случай напишите, что из медикаментов Вам надо, но нет в
Ленинграде...
А пока желаю Вам спокойного лечения и успехов в этом деле. Я сам пишу
со своей невромой в культе, особенно во время плохой погоды. Так что
хирургические дела немного знаю!
P.S. Думаю, что не только материальные дела Ваши придут в благополучное
состояние, но и моральный ущерб, нанесенный Вам, будет _относительно_
возмещен, несмотря на то, что с Вами так много начудили (говорю
деликатно), что вряд ли возможно смягчить несправедливость и грубость,
проявленную некоторыми отдельными лицами. Привет. Поправляйтесь.
Ваш Исаков. 11.IX.63"
На мой взгляд, это письмо не нуждается в комментариях За время,
прошедшее между первой телеграммой Исакова и этим письмом, я успел
побывать в Ленинграде и повидаться с Маринеско.
Я застал Александра Ивановича еще в госпитале. Условия у него были
хорошие. Небольшая, но отдельная палата. Валентина Александровна могла
почти неотлучно быть рядом с больным и оставаться в палате на ночь.
Когда меня допустили в палату, Александр Иванович был на ногах.
Он заметно похудел и как будто уменьшился в росте, но глаза у него были
прежние, живые. Даже голос, несмотря на хрипоту, показался мне почти
таким, как прежде, со знакомыми добродушно-шутливыми интонациями. Меня
встретил радостно и сразу стал расспрашивать про мои дела, как будто у нас
не было тем более неотложных. Интерес был неподдельным. Дела мои в то
время обстояли неважно, но посвящать больного во все сложности нашего
профессионального бытия не имело смысла. О делах самого Маринеско я тоже
не мог рассказать ничего существенного, хлопоты о персональной пенсии
успеха не имели. Мы проговорили около двух часов, и меня поразила
твердость духа Александра Ивановича, он не жаловался - ни на судьбу, ни на
обстоятельства; поначалу было трудно понять, знает ли он все о своей
болезни. Потом понял: знает. Знает, но не теряет надежды. В этом он
оставался верен себе - не тешил себя иллюзиями и не падал духом. Обычно от
тяжелых больных скрывают диагноз, и во многих случаях это удается. Даже
если эти больные - врачи. Маринеско в медицине ничего не понимал, но он
был слишком смел и наблюдателен, чтобы позволить себя заморочить. Он не
"ушел в болезнь", как люди, привыкшие слишком часто к себе прислушиваться;
наоборот, его живо интересовало все происходящее за стенами госпиталя.
Конечно, он понимал: при самом благоприятном исходе лечения он останется
инвалидом, - но мыслями он был с флотом, и самыми близкими друзьями для
него оставались подводники. Свою дружбу они доказали делами. Передо мной
лежит папка, переданная мне близким другом Александра Ивановича
Б.Д.Андрюком, живущим теперь в Киеве. Чего там только нет - письма,
ходатайства, подписные листы... А какие подписи! Цвет подводного флота,
командиры лодок, Герои Советского Союза, адмиралы и матросы...
Когда Александр Иванович уставал, хрипы усиливались. На помощь
приходила Валентина Александровна. Она осторожно обмывала гортань. При
всех процедурах, включая кормление, я выходил в коридор. Под конец нашей
беседы зашел ненадолго сосед - капитан 2-го ранга Ветчинкин, в прошлом
тоже командир лодки. Александр Иванович был с ним приветлив, но разговор
перевел на более общие темы. Не хотел говорить о себе, о своих заботах.
Сдержанность была ему присуща всегда. И взрывчатость тоже. Противоречие
здесь только кажущееся. Сдержанность - свойство людей, которым есть что
сдерживать. Иначе это просто вялость.
Мне не удалось тогда поговорить с врачом. Недавно по моей просьбе
откликнулся письмом доктор Кондратюк, хирург, оперировавший Маринеско:
"К сожалению, я увидел Александра Ивановича уже в трудном положении. У
него была декомпенсированная дисфагия, обусловленная опухолью пищевода.
О мужестве этого человека, его подвиге и заслугах перед родиной я знал.
И в госпитале Александр Иванович вел себя мужественно, ровно, терпеливо
переносил мучения, был, как ребенок, доверчив и застенчив. Он ни разу не
упомянул о своих заслугах, не пожаловался на свою судьбу, хотя со мной был
откровенен. Он любил и хотел жить, верил, что для него делается все
возможное. Ему была наложена гастростома (метастазы!), и впервые пусто
таким путем он был накормлен и напоен, Любил он флотский борщ. Его просьбу
ежед
|
|
