оторый жил на их лестнице, 
этажом ниже. Только во время обыска мать сообразила: какой же он трамвайный 
контролер, если никто ни разу в трамвае его не видел? ("Я тоже ездил на работу 
трамваем. Тот негодяй никогда не проверял билетов".) Он только носил фуражку 
трамвайщика, а его не видели ни в трамвайном депо на улице Бьелла, ни в депо на 
улице Трана. 

Как только Джаннина приехала домой в Турин, ее вызвали в тайную полицию, вернее 
сказать, за ней прислали полицейский автомобиль. Самая большая неожиданность - 
и в участке торчал их вертлявый сосед. Именно он и принялся допрашивать. 

Джаннина поклялась головой матери и ранами Иисуса Христа, что ничего о работе 
отчима сказать не может, и ее в конце концов отпустили. Черные рубашки в Турине 
знают, кто ее жених, и, может быть, это сыграло свою роль. Зачем огорчать 
уважаемую, богатую семью? Старший их сын, брат Тоскано, - заслуженный участник 
похода на Рим. В отеле, принадлежащем будущему свекру Джаннины, в каждом номере 
висит портрет Муссолини. 

А после допроса вертлявый субъект, кривляясь и цинично хохоча, протянул 
Джаннине бумажку. 

- Что это? - спросила Джаннина. 

- Расписка, ее нужно подписать. Вот тебе ручка, а вот держи деньги. 

- Деньги? За что? 

Вертлявый объяснил, что это компенсация за ее белье, которое было реквизировано 
для нужд фашистской империи. Чтобы придать своим словам больший вес, Вертлявый 
в черной рубашке подобострастно посмотрел на портрет дуче, висевший на стене. 

- Но при чем тут наша империя? Разве это шлюха без белья, которой нечем 
прикрыть свой срам? 

- Нам потребовалось батистовое кружевное белье. То самое, которое отчим подарил 
тебе в день ангела. 

- Вы реквизировали белье? Почему же ни я, ни мать не знали? 

Выяснилось, что Вертлявый запасся ключом от их квартиры и выкрал из комода 
коробку с кружевным бельем. Наверное, мать проговорилась про подарок, а он 
утащил белье, когда матери не было дома. 

Джаннина с возмущением швырнула лиры на стол, а Вертлявый сказал: 

- Напрасно швыряешься, синьорина. Ты ведь только невеста, а не жена богача 
Тоскано. В конверте, кстати сказать, четыреста пятьдесят лир, вдвое больше, чем 
стоят твои прозрачные сорочки. Такие сорочки служат у девиц не столько для того,
 чтобы прикрывать свои прелести, сколько чтобы показывать. 

Отчиму нетрудно вообразить, с какой бранью обрушилась Джаннина на Вертлявого. О,
 он еще ее не знает! Она выругала фальшивого трамвайщика-таможенника последними 
словами, она и сама не знала, что умеет ругаться, как уличная девка: 

- Я умоляю бога, чтобы он ослепил тебя. Ты никогда в жизни не увидишь женских 
прелестей. Даже если все мы начнем носить летние платья на голое тело и все 
платья будут просвечивать... С каких это пор у нас в тайной полиции завелись 
храбрые кавалеры, которые залезают под юбки невинных девушек и снимают с них 
последнее белье! 

Джаннина долго бушевала и ругательски ругала Вертлявого, ругала темпераментно, 
натурально, но не слишком искренне. Ее не так огорчала пропажа белья, тем более 
что за 450 лир можно купить не полдюжины, а дюжину батистовых сорочек. Но после 
всего, что произошло в конторе, дома и в тайной полиции, - чем еще она могла, 
совсем беззащитная, защитить себя, кроме как бабьей сварливостью? 

Она увлеченно, совсем по-девчоночьи, пересказывала сейчас, как отругала 
Вертлявого, но при этом была недостаточно внимательна к отчиму. 

Как только зашла речь о рубашках, Паскуале подавленно замолчал, угнетенный 
смутной тревогой, подступившей к самому сердцу. 

- Ты меня простила? 

- За что, отец? 

- Из-за меня, из-за меня ты пострадала. 

- Я каждый день молюсь богу и прошу его, чтобы это недоразумение с тобой и моим 
шефом поскорее выяснилось. 

- Ты лишилась работы? 

- Пока синьор Паганьоло меня не