нанию: речь идет только о деталях, потому 
что в главных своих компонентах конструкция самолета, над которым Кертнер 
работает уже не первый год и который, как он надеется, войдет в международный 
каталог под наименованием "кертнер-77", является оригинальной конструкцией. И 
если ему дадут возможность продолжить работу, то он имеет все основания 
получить патент, который оградит его авторские права... 

Именно такую задачу и поставил перед собой Кертнер - прослыть у судей нечистым 
на руку авиаинженером, плагиатором, который не гнушается присваивать материалы, 
расчетные данные, чертежи и другие документы у своих конкурентов по 
конструированию самолетов, с тем чтобы потом оформлять патенты на свое имя, 
стать лжеизобретателем... 

Длинный перечень документов, которые ОВРА назвала секретными, на самом деле 
опубликован в международных справочниках и бюллетенях по авиации, выходящих на 
трех языках - немецком, английском и французском. Разве тот факт, что подобных 
справочников нет на итальянском языке, дает основание считать эти широко и 
международно известные материалы секретными?! 

Многие реплики Кертнера были встречены в суде благожелательно. Почему же 
Фаббрини не подавал ему никаких знаков одобрения? 

А прокурор тем временем вызывал одного эксперта за другим и с их помощью 
доказал Особому трибуналу важность документов, обнаруженных в пакете, изъятом у 
Кертнера при аресте. 

Адвокат Фаббрини несмело обратил внимание на то, что речь идет о запечатанном 
пакете, а по утверждению подзащитного, пакет был с провокационной целью 
подброшен ему Эспозито. Но главный судья вел себя так, что было ясно - он не 
склонен поддержать версию адвоката. 

На следствии и все три дня, пока шел суд, Кертнер выгораживал других обвиняемых,
 тем самым взваливая еще больший груз на свои широкие, чуть сутулые плечи. 

А чтобы это выглядело естественно и не вызывало подозрений, Кертнер не гнушался,
 когда нужно было, выставлять в непривлекательном виде тех, кого прокурор 
называл соучастниками. Сами посудите, разве опытный делец, мог довериться таким 
несообразительным, бестолковым людям, разве он стал бы делиться своими планами 
с людьми, которые так плохо разбираются в технических новинках, а еще хуже - в 
политике, не читают даже "Мессаджеро"? Да никогда! 

А Блудного Сына подсудимый Кертнер отказался признать своим знакомым, хотя в 
глубине души считал надежным другом. Да, встречал его на пароходе "Патриа", где 
тот плавал вторым помощником капитана. Да, несколько раз подымался на 
капитанский мостик; они обменивались малозначащими фразами о погоде, но деловых 
разговоров, а тем более секретных, никогда не вели. 

- У меня такое впечатление, - сказал Кертнер, повертываясь к прокурору, - вы 
очень сожалеете, что не смогли заставить Атэо Баронтини признаться в поступках, 
которые он не совершал. Вы обещаете снисхождение и даже безнаказанность всем, 
кого считаете моими сообщниками, при условии, если они дадут против меня ложные 
показания. Но разве синьор прокурор не обнаруживает тем самым собственную 
неуверенность и делает очевидной слабость закона, который взывает о помощи к 
нарушителю этого закона? И может ли внушать суду доверие тот, кто способен так 
легко нарушить верность по отношению к своим товарищам, давая ложные показания? 


Кертнер выиграл немало словесных дуэлей с прокурором, со свидетелями обвинения, 
с председателем суда, но все это были "мелкие стычки с противником", как любили 
писать в фронтовых сводках еще в первую мировую войну. А генеральное сражение 
складывалось не в пользу Кертнера - слишком силен удар Паскуале, нанесенный в 
спину. Это был двойной удар: и в траттории у ворот фабрики "Мотта" и во время 
следствия, потому что все понимали - не станет самоубийца лгать на своем 
смертном пороге. 

Для Кертнера стали очевидны оперативные связи испанской контрразведки с 
итальянской ОВРА. Иначе ему в провожатые не дали бы такого опасного попутчика, 
как агент, который возвращался на "Патрии" от франкистов. 

Да, больше всего Кертнер встревожился, когда председатель вызвал последнего 
свидетеля обвинения - французского агента. Тот прошел к судейскому столу, 
волоча ноги так, будто на ходу терял, находил и вновь терял комнатные туфли. Он 
давал показания на французском языке. Кертнер прислушивался к произношению - в 
самом деле северное, бретонское. Но почему Кертнер решил тогда, на "Патрии", 
что выходец из Бретани не может работать на Франко? Какая наивность! И как