| |
крайней мере, должна была показать ему всю серьезность положения.
Результатом этой телеграммы было то, что 6 февраля у нас приземлился
"Кондор"{65}
фюрера, который должен был доставить меня в его ставку. Видимо, здесь помогло
посещение [449] в конце января его шеф-адъютанта генерала Шмундта, которому мы
очень серьезно изложили наше мнение о положении на фронте и о высшем военном
руководстве, и Гитлер решил выслушать меня лично.
Беседа 6 февраля 1944 г. между Гитлером и мною привела к тому, что стало
возможным
предотвратить угрожающую немецкому южному флангу катастрофу и дать Главному
командованию шанс, по меньшей мере, для достижения ничейного исхода войны на
востоке. Гитлер начал нашу беседу, как я упоминал уже о том в главе
"Сталинградская
трагедия", с безоговорочного признания своей личной ответственности за трагедию
6
армии, закончившуюся за несколько дней перед этим. У меня создалось тогда
впечатление, что он не только тяжело переживал эту трагедию, поскольку она
означала
явный провал его руководства, но что его, как человека, кроме того, очень
угнетала также
судьба тех солдат, которые до конца храбро боролись и остались верными своему
долгу,
веря в него. Позже у меня, правда, возникло сильное сомнение, трогает ли
Гитлера судьба
солдат, которые безотчетно доверяли ему и верили в него, не рассматривал ли он
всех их
от фельдмаршала до простого солдата лишь как орудие своей военной политики. Но
что
бы то ни было, а факт полного признания им своей ответственности за Сталинград,
с
точки зрения солдата, производил впечатление. Преднамеренно или бессознательно,
Гитлер тем самым психологически искусно начал беседу, что он вообще умел делать
мастерски, подстраиваясь в тон собеседнику.
Что касается меня, то я предполагал обсудить с ним два вопроса. Первый вопрос
затрагивал дальнейшее ведение операций на моем участке, что зависело от
согласия
Гитлера на оставление восточной части Донбасса, о котором я должен был по
необходимости просить его. Было необходимо добиться этого согласия в тот же
день.
Второй вопрос, который я хотел поставить, касался высшего военного командования,
то
есть руководства Гитлера в той форме, в какой оно осуществлялось после
отстранения
Браухича. Результат этого руководства - Сталинград - давал мне достаточный
повод.
Чтобы сразу ответить на второй вопрос, я должен коротко сказать, что наша
беседа
осталась безрезультатной. Сознавая, что такому диктатору, как Гитлер,
невозможно было
отказаться от должности главнокомандующего, я попробовал подсказать ему
вероятное
решение, которое не затрагивало бы его престижа, но в будущем могло бы
обеспечить
безупречное военное руководство. Я просил его обеспечить единство [450]
руководства
военными действиями назначением одного начальника Генерального Штаба, которому
он
смог бы полностью доверять и одновременно предоставить соответствующие
полномочия
и права.
Гитлер, однако, явно не хотел обсуждать этот вопрос по существу. Он все время
переходил на вопрос о личностях и жаловался на разочарование, которое он
испытал в
отношении бывшего военного министра Бломберга и фельдмаршала Браухича. Он
категорически заявил, что он не может дать такие права начальнику Генерального
Штаба,
которые практически поставили бы его над Герингом. Последний никогда не
подчинился
бы руководству, которое исходило бы от начальника Генерального Штаба, даже если
бы
он и действовал от имени Гитлера. Мы не будем сейчас говорить о том, боялся ли
действительно Гитлер таким решением пойти против Геринга или он просто
прикрывался
этим предлогом.
Но, прежде всего он все время возвращался к создавшейся оперативной обстановке.
Так
как обстановка требовала от меня во что бы то ни стало добиться решения, а я до
сих пор
|
|
