ю для 
осуществления своих первоочередных целей.
 Таким образом, чем больше он провозглашал свои возвышенные цели и прибегал на 
практике к ограниченным средствам, тем более выражал и поощрял традицию 
американской демократии «надеяться на Бога, но держать порох сухим» и тем 
больше увеличивал разрыв между ожиданиями общественности и действительными 
возможностями. Это расхождение целей и средств не только вело к крушению надежд,
 утрате иллюзий и цинизму внутри страны, но также сеяло семена холодной войны 
во время Второй мировой войны, поскольку Кремль сравнивал риторику Рузвельта, 
направленную на укрепление коалиции, с его стратегией «приоритет Атлантики» и 
ошибочно предполагал, что здесь буржуазный заговор с целью подрыва советского 
коммунизма. Индийцы и китайцы сравнивали выпады Рузвельта против колониализма с 
его обусловленными войной уступками колониальным державам и приходили к 
ошибочному выводу, что президент остается в душе империалистом и к тому же 
лицемером.
 Критики обвиняли Рузвельта в наивности, некомпетентности, дилетантизме во 
внешнеполитических вопросах. Этот деятель, одолевший всех своих внутренних 
врагов и большинство внешних, действительно не без греха. Главное затруднение 
представляет не оценка того, кем он был, — здесь уместно шекспировское 
определение всех недостатков, пороков, жестокости и сложности человека, — но 
того, кем мог стать. Последние слова, которые он записал накануне смерти, — 
самые правдивые слова. Ему присуща твердая и деятельная вера, огромная и 
непостижимая вера в человеческое взаимопонимание, доверие и любовь. Он мог 
утверждать вслед за Рейнголдом Нибуром, что любовь остается законом жизни даже 
тогда, когда люди не живут по законам любви.
 Поезд прибыл на станцию Пенсильвания; сумрак еще не рассеялся. По Нью-Йорку 
ползли слухи, что одновременно с Рузвельтом умер то ли Джек Демпси, то ли Фрэнк 
Синатра, то ли еще какая-то знаменитость. Во время панихиды по покойному 
Рузвельту в Белом доме телетайпы прекратили отбивать новости, замолчало радио, 
остановились электрички метро, полиция заставила замереть уличное движение. В 
Карнеги-Холл Бостонский симфонический оркестр под управлением Сергея 
Куссевицкого играл Героическую симфонию Бетховена. Поезд Рузвельта сделал 
короткую остановку на путях депо Мотт-Хэйвен в Бронксе, затем двинулся через 
Чертовы ворота к железнодорожным линиям Нью-Йоркского централа на восточном 
берегу Гудзона. Этим маршрутом раньше часто пользовался Рузвельт.
 Газеты продолжали сообщать о реакции людей на смерть Рузвельта в разных 
странах мира — о душевном потрясении, которое она вызвала, о нежелании поверить 
в кончину американского президента, о страхе и смятении умов. Среди этих 
настроений преобладало чувство горечи в связи с утратой друга. В Москве 
приспущены флаги. Советские газеты, обычно публиковавшие зарубежные новости на 
последних страницах, поместили сообщения о смерти Рузвельта и его фотографию на 
первых полосах. Основной темой передовиц стала дружба с Соединенными Штатами. 
На улицах немало русских плакали. Секретариат Букингемского дворца вопреки 
традиции распространил циркуляр о кончине главы государства, не имеющего 
родственных связей с британской монаршей семьей. Рузвельту это понравилось бы. 
Кули в Чунцине, прочитав настенную газету, еще не просохшую от блестящих черных 
чернил, шел дальше, бормоча под нос:
 — Тай цамсо ляо (Он умер слишком рано).
 — Ваш президент, друг бедняков, умер, — сообщил индиец проходившему 
американскому солдату.
 Повсюду, отмечала Анна О'Хара Маккормик, шло рефреном:
 — Мы потеряли друга.
 Именно с этим капиталом дружбы и связывал Рузвельт свои надежды на 
послевоенное устройство мира. Он рассчитывал соединить свои доверительные 
отношения с руководителями разных стран, свой высокий престиж среди народных 
масс со своим политическим мастерством и ресурсами страны, чтобы упрочить 
единство Объединенных Наций, наладить добрые отношения с Советами, помочь 
китайцам усвоить «четыре свободы», загнать в изоляцию европейский колониализм в 
Азии и Африке. Но все зависело от его доброго здравия на посту в Белом доме.
 Поезд выбирал свой маршрут среди извилистых железнодорожных путей на берегу 
Гудзона. Мимо окон вагонов мелькали станции — Хай-Тор, Шуга-Лоуф, Сторм-Кинг. В 
гарнизонном городке напротив Уэст-Пойнта люди снимали шляпы, — точно так же, 
как при основании городка восемьдесят лет назад. Затем поезд прошел через 
Колд-Спринг, Бикон, Покипси, также расположенные у Гудзона, — реки, на берегах 
которой формировалась американская политика.
 Государственные и политические деятели мира состязались в составлении 
панегириков Рузвельту. Черчилль воздал почести покойному президенту в 
парламентской речи. Премьер не нашел ничего лучшего, как повторить свой тост в 
честь президента в Тегеране, когда характеризовал Рузвельта как лидера, 
«руководившего страной среди напряженных партийных трений и внутриполитических 
дебатов в условиях бьющей через край свободы демократического общества». Иван 
Майский отдал дань памяти президенту как крупному государственному деятелю, 
обладавшему острым умом, способностью действовать в широком диапазоне, с 
большой энергией, но в конечном счете буржуазному политику, представляющему 
собой плоть от плоти господствующего в США класса. Джон Бьюкэн считал, что 
никогда не встречал человека более плодовитого в производстве идей. Роберт 
Ш