| |
ил, что, если
этого не будет сделано, он снимает с себя ответственность за поддержание
здоровья президента. Наконец врачи выработали совместную программу лечения:
сердечные стимуляторы, уменьшение ежедневной активности, ограничение курения,
час отдыха после еды, спокойный обед в помещении Белого дома, минимум десять
часов сна, отказ от плавания в бассейне, диета, ограниченная 2600 калориями, с
пониженным содержанием жиров, использование легких слабительных средств.
В течение трех дней сердечные стимуляторы дали неплохой результат. Когда 3
апреля 1944 года Бруенн пришел осмотреть своего пациента, Рузвельт спал
освежающим десятичасовым сном, цвет лица улучшился, легкие очистились, исчезла
одышка в лежачем положении. Однако сердечные шумы сохранялись, давление все еще
вызывало беспокойство. Здоровье президента продолжало улучшаться в последующие
дни, но Бруенн с коллегами решили, что он нуждается в настоящем отдыхе.
Президент охотно согласился провести продолжительный отдых на солнце среди
плантаций Бернарда Баруха Хобко в Южной Калифорнии.
Главная проблема этих тревожных дней: кто сообщит президенту о состоянии его
здоровья и в какой форме? Врачи считали, что ему следует знать все факты, —
только бы обеспечить его готовность подчиниться медицине. Но кто будет говорить
с президентом? Вскоре стало ясно, что сам Рузвельт этого вопроса затрагивать не
станет. Он ни разу не поинтересовался, почему его обследуют, пичкают
лекарствами или предлагают побольше отдыхать, — просто следовал рекомендациям
врачей в пределах возможностей и на том ставил точку. Бруенн не считал себя
обязанным информировать президента. Он всего лишь капитан-лейтенант и новичок в
Белом доме. Очевидно, каждый полагал — это должен сделать Макинтайр, но
признаков его готовности не наблюдалось. Возможно, ему недоставало уверенности,
что он способен передать президенту столь неприятную весть и отвечать на
трудные вопросы. Или он предчувствовал — президент не примет всерьез врачебные
данные, не согласится руководствоваться ими. Не исключено и то, что он понимал,
насколько президент был фаталистом, — сколь ни обоснованны медицинские
показания, в данной ситуации играют большую роль факторы психологический и
политический: с президентом, особенно наделенным решительностью Рузвельта,
нельзя обращаться так запросто и настойчиво, как с обычным пациентом. Ну и
после оптимальных прогнозов в прошлом Макинтайр, вероятно, чувствовал робость —
как открыть президенту глаза, изложить реальные факты.
Между тем Рузвельт отправился в имение Хобко, не подозревая, что болен чем-то
более серьезным, чем бронхит и простуда. Так и не поинтересовался, что за
маленькие зеленые таблетки (дигиталис) ему приходится принимать. Президент
писал Гопкинсу, что проводит время великолепно: «...спал 12 часов из 24,
загорал на солнце, ни о чем не тревожился и решил послать весь мир к черту.
Интересно, что мир никуда не уходил». Принимал желанных посетителей — членов
семьи, Люси Рутерферд. Утверждал, что сократил потребление напитков до полутора
коктейлей за вечер — и ничего больше, ни одной соблазнительной порции виски с
содовой или спиртного на ночь; что курит теперь вместо двадцати — тридцати
сигарет в день пять-шесть. «К счастью, они довольно скверны на вкус, но в любом
случае от курения нужно отказываться». В Хобко президент перенес воспаление
желчного пузыря, но победил боль с помощью медикаментов. Симптомов болезни
сердца не наблюдалось.
Причиной ухудшения здоровья была в действительности не работа. Он устал,
вспоминала позже мисс Перкинс, но не мог переносить усталого состояния. Грейс
Талли тревожилась еще по поводу заметной дрожи рук, когда он закуривал
сигарету; черные круги под глазами уже не покидали президента, плечи еще больше
ссутулились. Наблюдая Рузвельта на пресс-конференции в марте, Аллен Драри
определял его состояние одним словом — «подавленность». Хорошо знакомые черты:
скорый смех, вскидывание головы, широкая улыбка, сосредоточенность, открытый,
ничего не выражающий взгляд во время слушания собеседника — все это осталось
при нем в том как будто виде, как тиражировалось в бесчисленных кинороликах и
фотографиях. Но внутри его Драри заметил какое-то равнодушие к жизни,
внутреннюю поглощенность собой, усталую нетерпеливость. Драри не мог сказать,
проистекало это от работы, политической оппозиции, возраста или слабого
здоровья.
Во время остановок в Вашингтоне Джеймс Рузвельт обратил внимание, что его отец
занимается мелочами: надписывает книги, достает из старых сундуков и коробок
сувениры для детей и внуков — как будто предчувствует скорый конец. Тем не
менее прежняя живость все еще не покидала его, хотя проявлялась реже. В
Вашингтоне шептались — президент умирает или умер, — но он возвращался с юга и
из Гайд-Парка посвежевший и хотя немного осунувшийся, но сияющий и энергичный.
Посетители отмечали обострившиеся черты лица; однако главной причиной
изменившегося облика считали его желание похудеть — он успешно сбросил вес со
188 до почти 165 фунтов.
Ничто не стимулировало Рузвельта больше, чем память о прежних временах. Когда
Элеоноре рассказали в Кюрасао, что лейтенант Рузвельт посещал порт на
американском военном корабле, где ему подарили козу в качестве талисмана, она
спросила мужа:
— Зачем ты скрывал от меня это все годы?
«У меня есть алиби, — писал ей президент, — я был в Кюрасао лишь раз в своей
жизни — в 1904 году, когда путешествовал по Вест-Индии на яхте по маршруту
Гамбург — США. Меня сопровождала повсюду мать. Мне никогда не дарили козу —
никто и от меня не получал в подарок козу! Это похоже на немецкий заговор!»
СЕКРЕТНОСТЬ И «АГИТАЦИЯ»
В своем дневнике Стимсон не прекращал ругать «единоли
|
|
