н курил, чертил на 
прямоугольных листах бумаги геометрические фигуры и делал какие-то записи; 
говорил тихо, возражал резко. Черчилль сердито поглядывал из-под очков, 
жестикулировал сигарой, впадал в припадки красноречия. Рузвельт внимательно 
слушал, оценивал, вставлял замечания, успокаивал. Дебаты шли своим путем, но 30 
ноября, на третий день конференции, весы в какой-то момент медленно, но 
неумолимо стали перемещаться не в пользу Черчилля и периферийных операций. Это 
происходило по разным причинам: на утренней встрече комитет начальников штабов 
выдал рекомендации по операции «Оверлорд» наряду с операцией по высадке войск в 
Южной Франции; Сталин на встрече с Черчиллем тет-а-тет резко заявил премьеру, 
что провал с десантной операцией через пролив в мае повлечет неблагоприятную 
реакцию и «ощущение изолированности» в Красной армии; Черчилль надеялся, что 
если военные усилия в Средиземноморье следует подчинить операции «Оверлорд», то 
планы в Бенгальском заливе — операциям в Средиземноморье. Проведение операции 
«Оверлорд» в мае вскоре подтвердили на ленче Тройки (плюс переводчики), а также 
на третьем пленарном заседании конференции после полудня. Сталин обещал начать 
в то же время крупное наступление советских войск на востоке.
 Вечером Черчилль отмечал в британской миссии свой 69-й день рождения на обеде 
для тридцати трех персон. Рузвельт сидел справа от премьера, Сталин — слева. За 
столом царило приподнятое настроение. Рузвельт обучился использовать небольшой 
бокал вина для дюжины тостов; поднимал бокал в честь короля Георга VI; Черчилль 
приветствовал Рузвельта как защитника демократии, а Сталина — как великого 
Сталина. Маршал провозглашал тосты в честь русского народа и производительности 
американской промышленности, особенно за производство 10 тысяч самолетов в 
месяц.
 — Без этих американских самолетов, — говорил он, — война была бы проиграна.
 Закончил он тостом в честь президента. В два часа ночи Рузвельт попросил 
предоставить ему привилегию произнести последний тост.
 — Сегодня здесь много говорили о различных цветах политического спектра, — 
сказал президент. — Хочется сравнить это с радугой. В нашей стране радуга — 
символ благополучной судьбы и надежды. В ней много разных цветов, каждый из них 
индивидуален, но все они составляют прекрасное целое.
 Так и с нашими странами. У нас разные обычаи, философия и образ жизни. Каждый 
из нас строит свои планы в соответствии с пожеланиями и чаяниями своих народов.
 Но здесь, в Тегеране, мы доказали, что различные идеалы наших народов могут 
слиться в гармоничное целое, развиваться в единстве ради нашего общего дела и в 
интересах всего человечества...
 Конференция вполне могла бы завершиться на этой гармоничной ноте, но у нее 
имелась подоплека — ряд политических вопросов. В ходе нескольких встреч на 
следующий день Сталин согласился помочь убедить турок присоединиться к войне, 
хотя и сомневался, что они пойдут на это. Настаивал на расчленении и разгроме 
Германии, требовал крупных репараций со стороны Финляндии и восстановления 
договора 1940 года с возможным обменом Петсамо на полуостров Ханко. Рузвельт и 
Черчилль незлобиво спорили с ним по этим вопросам. Но камнем преткновения 
оставалась Польша. Рузвельт знал, что ему придется возвращаться к этому вопросу.

 С решением вопроса о втором фронте президент решил лично попросить Сталина 
что-либо предпринять в отношении Польши. Однако, несмотря на свои попытки 
несколько отдалиться от Черчилля, Рузвельт чувствовал, что еще не добился 
доверительных отношений со Сталиным. Маршал оставался жестким и неулыбчивым. 
Казалось, у него нет ни одной человеческой слабости, которую можно использовать.
 Позднее Рузвельт признавался Фрэнсис Перкинс, несомненно не без рисовки, что 
готов был пойти на какой-нибудь неординарный шаг.
 — Этим утром на пути в зал заседаний конференции мы встретились с Уинстоном. Я 
мог только сказать ему: «Уинстон, надеюсь, ты на меня не обидишься за то, что я 
собираюсь сделать».
 Уинстон просто переместил во рту сигару и неопределенно хмыкнул. Должен 
сказать, он вел себя затем достойно.
 Как только мы вошли в конференц-зал, я принялся приватно беседовать со 
Сталиным. Ничего не было сказано мною из того, что не говорилось раньше, но это 
сообщалось любезным доверительным тоном. Другие русские, заинтригованные, 
подошли к нам послушать. Тем не менее на лице маршала не промелькнуло ни тени 
улыбки.
 Затем я прошептал, прикрыв рот тыльной стороной правой ладони (что, конечно, 
бросалось в глаза присутствующим): «Этим утром Уинстон не в себе, встал не с 
той ноги».
 В глазах Сталина появились едва заметные искорки смеха, и я понял, что 
нахожусь на верном пути. Как только мы сели за стол переговоров, я начал 
высмеивать британский снобизм Черчилля, потешаться над байками о Джоне Булле, 
над сигарами и привычками премьера. Сталин это заметил. Черчилль покраснел и 
набычился. Чем больше он менял свой обычный вид, тем больше улыбался Сталин. 
Наконец разразился глубоким, раскатистым хохотом. Впервые за три дня я увидел 
свет в конце туннеля. Продолжал отпускать свои шутки до тех пор, пока мы не 
стали смеяться вместе, и как раз тогда я назвал его впервые Дядя Джо. Должно 
быть, днем раньше маршал считал меня недотепой, но в этот день он смеялся от 
души и подошел ко мне, чтобы пожать руку.
 С этого времени наши отношения потеплели. Сталин сам отпускал при случае 
остроумные замечания. Лед был сломан, мы общались друг с другом по-человечески 
и по-братски.
 Менее чем через три часа Сталин навестил президента. Рузвельт говорил, что сам 
попросил маршала зайти для краткого и откровенного раз