работать над книгой, которую я уже начал писать дома. Спустя несколько дней моя 
жена смогла добиться разрешения от властей также перебраться в Лихтенберг, 
поскольку мое здоровье стало ухудшаться. Пока она жила со мной в тюрьме, наш 
дом в Бабельсберге был разграблен.

Примерно 8 июля моя жена и я были доставлены самолетом в Москву в сопровождении 
весьма враждебно настроенной охраны, причем в течение суток мы не получили ни 
кусочка еды.

Лишь после разговора с двумя из высших генералов Народного комиссариата 
внутренних дел наше положение улучшилось. Нас перевели в хорошо обставленный 
дом в Подмосковье, причем с нами всегда находился один или двое офицеров охраны.
 Те два генерала из Народного комиссариата внутренних дел часто бывали у нас и 
вели со мной долгие беседы, весьма интересуясь ходом моей работы над книгой, но 
никогда не сообщая, когда же состоится процесс надо мной.

Мое пребывание в Москве продолжалось три месяца, в течение которых я сделал 
много набросков для моей книги, частично по предложениям русских, а частично по 
моему собственному желанию. Хорошая еда и медицинское обслуживание значительно 
укрепили мое общее физическое состояние. Но печальный исход войны и горестные 
впечатления последних лет и месяцев ввергли меня в глубокую душевную депрессию.

Мои наброски для будущей книги, которые я делал без каких-либо справочных 
материалов под рукой, надеясь только на свою память, неизбежно страдали 
неполнотой. Я старался восстановить в них как можно больше обстоятельств и 
проблем прошлого с тем, чтобы провести потом методичный анализ, когда приступлю 
к написанию книги в полном смысле. Эти наброски были впоследствии у меня изъяты.
 Мои обвинители пытались использовать их против меня на Нюрнбергском процессе, 
не обращая внимания на то, что они представляли собой всего только черновые 
заметки для меня самого и не претендовали ни на окончательные выводы, ни на 
определенные оценки. Это касалось, в частности, моих характеристик тех или иных 
политических деятелей.

В шесть часов утра 17 октября 1945 года меня вывели из дома без какого-либо 
предварительного предупреждения. Моей жене, которая осталась в доме, было 
сказано, что я еду в Москву на пару часов для уточнения каких-то вопросов. Но 
уже на улице мне сообщили, что меня переводят в Берлин, хотя через несколько 
дней я вернусь обратно. Мой новый сопровождающий, генерал, которого я не знал, 
сначала доставил меня в Народный комиссариат внутренних дел, а потом в аэропорт.


Во время полета и после него, в Берлине, я находился под охраной подполковника 
и еще одного русского офицера. Они строго присматривали за мной в доме в 
Бабельсберге, в котором меня разместили вместе с журналистом Хансом Фриче. 
Ранее он содержался в заключении на Лубянке и был доставлен из Москвы на одном 
самолете со мной. Здесь, в Бабельсберге, нам и вручили копии обвинительного 
акта, который был выдвинут против нас Международным военным трибуналом по 
преследованию и наказанию военных преступников.

Здесь я в первый раз услышал о военных преступлениях.

Поскольку для своей защиты мне были необходимы сделанные мной в Москве заметки, 
я попросил доставить их мне. Через несколько дней заметки эти были мне 
доставлены, а с ними и мои письменные показания, которые мне надо было 
подписать. Просмотрев заметки и показания, я отказался подписать эту надуманную 
кучу фраз из моих заметок, вырванных из контекста, переведенных с грубыми 
ошибками и только вводящих в заблуждение. Если бы я оказался достаточно глуп, 
чтобы подписать эту груду фраз вне контекста, к тому же ошибочно переведенных, 
то трибунал получил бы документ, который при желании можно было принять за 
признание мною вины.

Я написал заявление на имя председателя Международного военного трибунала, в 
котором дал полное объяснение всех неточностей и искажений, допущенных в 
показаниях. Мне не довелось узнать, что стало с этим заявлением. Мои заметки 
снова изъяли, а через несколько дней Фриче и я были перевезены на автомобиле из 
Берлина в Нюрнберг. Как и другие заключенные, прибывшие до нас или после нас, 
мы были помещены в камеры-одиночки нюрнбергской уголовной тюрьмы, в которых 
день и ночь горел электрический свет.

Нюрнбергский процесс начался 20 ноября 1945 года. Как и другие заключенные, 
адмирал Дёниц и я были обвинены в военных преступлениях в ходе военных действий 
на море.

Для подготовки к защите нам было предоставлено совершенно недостаточное время. 
В качестве своего личного адвоката я выбрал известного гамбургского юриста 
доктора Симерса, а адмирал Дёниц – главного судью флота Кранцбюллера, имевшего 
завидную репутацию на флоте благодаря своим блестящим способностям и высоким 
моральным принципам. По техническим вопросам военных действий на море главный 
судья флота Кранцбюллер вел защиту нас обоих.