были и такие личности, которые на самом деле работали на противника, передавая 
ему планы и детали будущих операций. С подобными людьми у меня нет ничего 
общего. Тот, кто в военное время поддерживает врагов своей страны и тем самым 
предает свое отечество, находится от меня по другую сторону баррикады.

События, которые последовали за мятежом и попыткой покушения на жизнь Гитлера, 
представляют для меня особо несчастливую главу. Несмотря на мое личное 
отношение к государственному перевороту, я не мог сочувствовать тем формам 
правосудия, которое государство обрушило на участников заговора и их окружающих.
 Совершенно естественно, что после предпринятой попытки государственного 
переворота это государство активно расследовало не только сам заговор, но и 
мотивы, приведшие к его возникновению. Однако та пародия на правосудие, которая 
имела место в виде Народного трибунала под председательством доктора Фрейслера, 
не имеет ничего общего с юридической процедурой. Методы, которыми действовал 
этот трибунал, могли только лишить этот суд того уважения, которое все граждане 
должны питать к органам своего государства. Кроме того, я на деле убедился, 
каким образом осуществлялось преследование попавших под подозрение людей, в 
случае с бывшим министром обороны Гесслером.

Доктор Гесслер занимал весьма значительный пост министра обороны в кабинете 
министров с 1920-го по 1928 год. Член Германской демократической партии, он 
снискал мое уважение не только за свои способности как государственного деятеля,
 но и за свои искренние и честные убеждения. Я не прерывал нашего знакомства и 
после его отставки, когда он уже жил на уединенной ферме в Алгау, в Баварии. В 
1943 году доктор Гесслер написал мне, что он хотел бы встретиться с кем-нибудь 
из высших нацистских лидеров, поскольку серьезно обеспокоен реакцией людей в 
Баварии и Вюртемберге на кое-что из того, что происходит вокруг. Он хотел 
посоветовать изменить отдельные акценты в пропаганде, которую вело 
правительство в этом регионе.

Когда я получал инструкции перед поездкой к адмиралу Хорти в Венгрию в 1943 
году, я воспользовался случаем информировать Гитлера о просьбе доктора Гесслера 
и попросил его определить человека для обсуждения этих политических вопросов с 
доктором Гесслером. Тогда Гитлер по своей инициативе отозвался о докторе 
Гесслере как о преданном и безупречном человеке. Поэтому он сразу же дал 
указание Гиммлеру послать достаточно высокопоставленного человека для беседы с 
доктором Гесслером. Посланцу Гиммлера доктор Гесслер рассказал о недовольстве 
населения Баварии и об оживлении сепаратистских настроений там, которые только 
усугубляются средствами пропаганды. Все, что сделал тогда доктор Гесслер, 
свидетельствовало о его озабоченности как искреннего патриота.

Поэтому для меня стало потрясением, когда вскоре после 20 июля 1944 года я 
получил письмо от доктора Гесслера, на котором стоял штамп концентрационного 
лагеря Фюрстенбург под Мекленбургом. В письме он сообщал, что, несмотря на его 
долгую службу в правительстве и его патриотические действия 1943 года, он был 
обвинен в соучастии в попытке покушения на Гитлера. Обвинение базировалось 
единственно на поездке доктора Гесслера к бывшему министру Феру, члену партии 
«Центр», и на встрече с бывшим министром Хермесом, состоявшейся незадолго до 
покушения на жизнь Гитлера. Доктор Гесслер просил меня организовать его встречу 
с Гитлером, на которой он мог бы доказать свою невиновность, в которой Гитлер и 
я были и так совершенно уверены.

Не теряя времени, я позвонил адмиралу Вагнеру, одному из близких сотрудников 
Гитлера, в результате чего Гитлер приказал немедленно допросить доктора 
Гесслера. Я тут же поставил в известность об этом письмами доктора Гесслера и 
его жену. (Письма эти, как я узнал позднее, так никогда и не были доставлены.) 
Поэтому я был крайне удивлен, когда две недели спустя адмирал Вагнер сообщил 
мне, что он был проинформирован представителем СС в ставке фюрера, что доктор 
Гесслер признался комиссии по расследованию: он не только был заранее 
осведомлен о покушении на жизнь Гитлера, но и принимал участие в нем.

Я, естественно, усомнился, что комиссия, которая разбирала дело доктора 
Гесслера, сказала правду. Пытаться сделать что-либо еще с моей стороны было 
безнадежно, поэтому я написал доктору Гесслеру и его жене о случившемся. Эти 
письма тоже, как я узнал позднее, так никогда и не были доставлены адресатам.

Все эти события имели место в конце 1944 года. В марте 1945 года мне позвонил 
Шмидт, директор двигателестроительного завода в Аугсбурге, что под Нюрнбергом. 
Он сказал мне, что доктор Гесслер только что был освобожден из 
концентрационного лагеря и находится теперь в госпитале Св. Ядвиги в Берлине, 
где поправляет здоровье, чтобы быть в состоянии проделать путь до дома.

Я сразу же бросился в госпиталь, где лежал доктор Гесслер, сломленный как 
морально, так и физически. Я попросил его рассказать мне, что произошло.

Он сказал мне, что не получил моих писем – ни второго, ни первого, в котором я 
писал ему, что совершенно уверен, что его действия в ноябре 1943 года 
безусловно убедят Гитлера в честности и преданности родине. Затем он поведал 
мне почти невероятную историю о том, как с ним обращались в концентрационном 
лагере.