национал-социалистической драматургии, он явился как воскресший Неизвестный 
солдат, с терновым венком из колючей проволоки на главе, в мир спекулянтов, 
акционеров, интеллектуалов и пролетариев, представителей «ноябрьского 
государства», потому что ему, как было там сказано на фоне постоянных 
ассоциаций с христианскими мотивами, стало «жалко народ». Когда бешеная толпа 
хочет исхлестать и распять его, он останавливает её, явив чудо, и ведёт нацию к 
«винтовке и станку», примиряет живых с павшими на войне в народном сообществе 
«третьего рейха», а затем его раны «засияли лучезарным светом», и он вознёсся 
на небо со словами: «Свершилось!» В указании режиссуре говорится: «С небес 
звучит, как в храме, орган, выражающий печаль расставания. По ритму и 
гармоническому ладу созвучие с маршевой песней». [513] 
 В близком родстве с подобными литературными «шедеврами» возникла обширная 
культура китча, которая надеялась поживиться на моменте и благоприятной 
конъюнктуре: предлагались подставки для метёлочек под названием «Добрый Адольф»,
 копилки принимали форму фуражек штурмовиков, изображения Гитлера появились на 
галстуках, а свастика – на пепельницах и круглых картонках под пивные кружки.
 Национал-социалисты предостерегающе указывали на то, что изображение фюрера 
используется и профанируется толпой «дельцов от искусства». [514] 
 Такое безудержное восхваление явно подействовало, несмотря на такие возражения,
 и на самого Гитлера. Хотя он рассматривал искусно созданный вокруг него вихрь 
преклонения не в последнюю очередь как средство психологической тактики:
 «Массе нужен идол», – заявил он, в нём все яснее стали проступать гибридные 
черты «вождя-папы римского», которые в начале захвата власти отошли на задний 
план. Уже 25 февраля 1934 года Рудольф Гесс с королевской площади в Мюнхене под 
грохот орудийной канонады привёл к присяге примерно миллион политических 
руководителей, вожатых «Гитлерюгенда» и руководителей службы трудовой 
повинности, по радио звучала клятва: «Адольф Гитлер – это Германия, а Германия 
– это Адольф Гитлер. Кто присягает Гитлеру, присягает и Германии». [515] 
 Получая соответствующий настрой от своего фанатичного окружения, он все больше 
вживался в эту формулу, которая была к тому времени теоретически обоснована 
обширной литературой по государству и праву: «Новый и решительный момент в 
фюрерском государстве состоит в том, что оно преодолевает присущее демократии 
деление на правителей и управляемых в единстве, в котором сливаются фюрер и его 
приверженцы». Все интересы и общественные антагонизмы в его особе устранялись, 
фюрер обладал властью обязывать и освобождать от обязательств, он знал путь, 
миссию, закон истории [516] . Полностью в духе этого представления Гитлер в 
своих речах демонстративно вёл счёт на столетия и порой намекал на своё особое 
отношение к провидению: он дезавуировал ожидание реализации программы со 
стороны многочисленных «старых борцов», таким же образом он, например, заставил 
своих данцигских сторонников, как слепое дисциплинированное орудие, резко 
развернувшись, выполнить столь же резкий поворот в политике по отношению к 
Польше, не считаясь с местными интересами. «Все с Германии начинается с этого 
человека и замыкается на нём!», – писал его адъютант Вильгельм Брюкнер. [517] 
 Чем увереннее и неуязвимей чувствовал себя Гитлер в обладании властью, тем 
явственнее проступали старые черты человека богемы, состояния апатии и перепады 
настроения.
 Пока он ещё придерживался распорядка работы, ровно в десять часов утра входил 
в свой рабочий кабинет и не без удовлетворения показывал вечерним посетителям 
на горы отработанных дел. Но всё же он всегда ненавидел дисциплинирующий груз 
регулярной работы, «одна-единственная гениальная идея, – имел он обыкновение 
уверять, – ценнее целой жизни добросовестного бюрократического труда». [518] 
 Поэтому как только прошло первое увлечение работой канцлера, то окрыляющее 
вдохновение, которое исходило от исторической обстановки, письменного стола и 
рабочих принадлежностей Бисмарка, он стал забрасывать и эти дела – как в годы 
юношества игру на пианино, школу, рисование и, собственно говоря, рано или 
поздно все, в конце и саму политическую игру – но только не основные установки, 
определявшиеся в равной степени страхом и честолюбием.
 Примечательно, что его образ жизни вскоре снова приобрёл нечто от швабингского 
кондотьерского стиля 20-х годов. Всегда в пёстрой компании сомнительных 
деятелей искусства, драчунов и адъютантов, тянувшихся за ним наподобие 
караван-сарая, Гитлер начал череду непрестанных поездок по стране, он как будто 
метался между рейхсканцелярией, Коричневым домом, Оберзальцбергом, Байрейтом, 
площадями манифестаций и залами собраний, может быть, тут был ещё и замысел 
распространять чувство своей вездесущности. Например, 26 июля 1933 года он 
выступил с речью перед делегацией 470 молодых итальянских фашистов, в 14 часов 
принимал участие в похоронах адмирала фон Шрёдера, а в 17 часов был уже в 
вагнеровском театре в Байрейте, 29 июля, все ещё в Байрейте, он был почётным 
гостем на приёме у Винифред Вагнер, а на следующий день возложил венок на 
могилу композитора. Во второй половине дня он выступил на Германском спортивном 
празднике в Штутгарте, затем направился в Берлин, потом на встречу с рейхс – и 
гауляйтерами в Оберзальцберг, а 12 августа участвовал в торжестве памяти 
Рихарда Вагнера, в Нойшванштайне, где он назвал себя в речи человеком, 
завершившим планы Людвига II.
 Отсюда он на одну неделю вернулся Оберзальцберг, 18 августа выехал на 
подготовку предстоящего партийного съезда в Нюрнберг, а днём позже на совещание 
с командованием СА и СС в Бад-Годесберг. По единодушным свидетельствам 
очевидцев, уже теперь, когда появилась уверенность в прочности успеха, стали 
проявляться наблюдавшиеся в ранние годы резкие изменения в желаниях и интересах 
в течение дня, часто он как бы долго плыл по течению, не принимая решений, 
чтобы внезапно развить взрывную энергию, прежде всего в вопросах, касающихся