Эти тактические просчёты были, очевидно, отражением глубинного процесса 
смещения центров власти. Один из необычных моментов захвата власти состоял в 
том, что враг, существование которого было так долго в психологическом плане 
стимулом жизни национал-социализма, в решающей степени вдохновляло его и 
позволило вырасти в могучую силу, в момент решающей схватки не вышел на арену. 
Ещё недавно представлявший собой мощно действующую угрозу, наводивший ужас на 
буржуазию многомиллионный отряд сторонников коммунистов вдруг испарился – без 
какого-либо признака сопротивления, действия, сигнала. Если верно, что о 
фашизме нельзя говорить, не рассуждая как о капитализме, так и о коммунизме 
[402] , то теперь после окончания одной связи исторически перестала 
существовать и другая: с этого момента фашизм уже не был ни инструментом, ни 
отрицанием, ни зеркальным отражением; в дни захвата власти он пережил как бы 
вступление во власть на основании своих собственных прав. В Германии коммунизм 
так больше и не появился на сцене в качестве провоцирующей контрсилы до самого 
конца фашизма.
 На этом фоне надо рассматривать драматический, по сути дела уже закрепивший 
захват власти Гитлером пожар рейхстага 27 февраля 1933 года, этот фон 
определяет и многолетнюю дискуссию об ответственности за него. Коммунисты 
постоянно горячо отрицали какую-либо причастность к поджогу, и действительно, у 
них для этого не было никакого мотива; партия со сломленной волей к 
самоутверждению не могла подать такой грандиозный сигнал к переходу в 
наступление. Ответственность национал-социалистов можно было убедительно 
обосновать как раз потому, что пожар так превосходно вписывался в картину 
революционного нетерпения Гитлера. Долго считался потом бесспорным тезис об их 
вине, хотя отдельные вопросы оставались невыясненными, и было видно, что спор 
ведётся с подставными свидетелями и сфабрикованными документами. Сопровождавшие 
эти события обстоятельства из криминальной сферы также давали благодатную почву 
для воображения честолюбивых летописцев, так что происшедшее оказалось покрытым 
мощным слоем отчасти поверхностной, отчасти дерзкой сознательной лжи и стало 
представляться искажённым даже в его самоочевидных аспектах.
 Значение и заслуга известного исследования, опубликованного Фрицем Тобиасом в 
начале 60-х годов, заключались прежде всего в том, что оно детально и предметно 
вскрывало многочисленные грубые измышления, продиктованные партийными 
интересами или же только живой фантазией авторов легенд. Выходящий за рамки 
упоминавшихся предположений тезис, что не национал-социалисты, а схваченный в 
горящем рейхстаге потный, полуголый и восклицавший заплетающимся языком 
«Протест! Протест!» голландец Маринус ван дер Люббе был ни с кем не связанным 
преступником-одиночкой, обоснована точнее и убедительнее, чем какая-либо другая 
версия события, но всё же оставались немалые сомнения, которые поддерживали 
огонь горячо шедших много лет споров [403] . Приводившиеся при этом доводы «за» 
и «против», весомость аргументов в нашем контексте к делу отношения не имеет, 
ибо вопрос о том, кто устроил поджог, – это вопрос криминалистики и имеет для 
исторического понимания процесса захвата власти второстепенное значение. 
Мгновенно использовав данное событие для реализации планов установления своей 
диктатуры, национал-социалисты так или иначе взяли это преступление на свою 
совесть, обнаружили своё соучастие в том смысле, который не в силах затронуть 
споры о признаках состава преступления и вопрос о виновном в нём. В Нюрнберге 
Геринг признался, что аресты и преследования были бы проведены в любом случае, 
пожар рейхстага их только ускорил. [404] 
 Решения о первых шагах в сложившейся обстановке были приняты уже на месте 
события. Гитлер проводил вечер на квартире Геббельса на Рейхсканцлерплац, когда 
позвонил Ханфштенгль и доложил, что рейхстаг охвачен пламенем. Полагая, что эта 
информация является «несуразным плодом чьей-то буйной фантазии», Геббельс 
сперва не стал информировать об этом Гитлера. И только когда вскоре поступило 
подтверждение известия, он передал его. Спонтанное восклицание Гитлера «Теперь 
они у меня не выкрутятся!» уже предвещало, как он собирался использовать 
случившееся в тактическом и агитационном плане. Оба тут же «помчались на 
скорости 100 км в час по Шарлоттенбургскому шоссе к рейхстагу» и добрались, 
перешагивая через толстые пожарные рукава, до большой крытой галереи. Здесь они 
встретили Геринга, который прибыл туда первым и «в сильном возбуждении» уже 
объявил происшедшее организованной политической акцией коммунистов, эта 
установка с данного момента и предопределяла формирование политического, 
журналистского и криминалистического мнения. Один из тогдашних сотрудников 
Геринга, который позже стал первым руководителем гестапо, Рудольф Дильс, 
рассказывает, что происходило на месте преступления:

 «Когда я вошёл, ко мне приблизился Геринг. В его голосе звучал весь 
судьбоносный пафос этого драматического часа: „Это начало коммунистического 
восстания, они пошли в бой! Нельзя терять ни минуты!“
 Геринг не смог продолжить дальше. К собравшимся повернулся Гитлер. Тут я 
увидел, что его лицо было багрово-красным от возбуждения и от жара в зале под 
куполом. Он закричал с такой неистовостью, какой я у него до того никогда не 
наблюдал, казалось, он вот-вот лопнет от натуги: «Теперь не будет никакой 
пощады! Раздавим всякого, кто встанет у нас на пути! Немецкий народ не поймёт 
мягкотелости. Каждого коммунистического функционера расстреливать на месте. 
Депутатов-коммунистов повесить этой же ночью. Социал-демократам и 
„Рейхсбаннеру“ теперь тоже никакой милости не будет!» [405] 

 Тем временем Геринг приказал привести всю полицию в состояние наивысшей 
готовности. Уже этой ночью было арестовано четыре тысячи функционеров, прежде