много времени, прежде чем 
воцарится порядок"*5.
       Одна из странностей холодной войны — это то, что каждая сторона ожидала 
развала другой стороны под воздействием собственных противоречий. Эйзенхауэр 
глубоко верил, что в конце концов свобода возобладает, но он также знал — и 
учитывал это обстоятельство, — что Хрущев твердо верит в победу коммунизма. 
Именно поэтому он сказал членам своего Кабинета 13 марта: "...достаточно 
оснований полагать, что русские не хотят войны", поскольку чувствуют: они уже 
выигрывают. Такая оценка ситуации давала Эйзенхауэру возможность проводить 
политику одновременно примирения и твердости.
       Твердость была на первом месте. С самого начала Эйзенхауэр заявил, что 
США не собираются оставлять жителей Западного Берлина. Он был готов к возможным 
последствиям из-за такой позиции. Он сказал членам своего Кабинета: 
"Соединенные Штаты должны стоять твердо даже в том случае, если ситуация 
приблизится к опасной черте и придется принимать последнее решение, хотя и я, и 
Государственный департамент не считаем, что когда-либо будет позволено дойти до 
этого страшного кульминационного пункта. Вы не должны рассматривать это как 
начало конца, но и не думайте, что с напряжением можно покончить, если отойти в 
сторону от этой позиции"*6. Различными способами и множество раз Эйзенхауэр 
доводил эту свою позицию до сведения Хрущева.
       Затем наступило примирение. Процесс этот был труден, даже Эйзенхауэр 
временами терял терпение и позволял себе немного пофантазировать, как бы он 
проявлял упорство по отношению к этим невозможным русским. У него и мысли не 
было разбомбить их страну до состояния каменного века, он просто позвал Гертера 
и попросил его сделать "маленький анализ" возможных последствий разрыва 
дипломатических отношений с Россией. Эйзенхауэр получал громадное удовольствие 
от этой мысли. "Выгоним всех русских из нашей страны! — воскликнул он. — 
Прекратим всю торговлю... кому тогда будет плохо? Могут быть и другие 
последствия. Если мы разорвем дипломатические отношения, то сможем выбросить 
русских из ООН и отказать им в визах". Гертер прервал фантазии Президента, 
прежде чем его занесло слишком далеко, напомнив, что есть "договор о свободе 
доступа в ООН"*7.
       Примирения, а не конфронтации — вот чего хотел Эйзенхауэр в любом случае,
 независимо от того, какими были его мечты. Он дал Хрущеву знать, что, несмотря 
на твердую позицию, хотел бы провести переговоры о статусе Берлина. Он сделал 
новые уступки в вопросе запрещения ядерных испытаний и старался использовать 
другие пути, чтобы вызвать реакцию Хрущева. Но наиболее серьезный его шаг — 
желание провести переговоры и намеки на участие во встрече на высшем уровне. 
Акт проведения переговоров сам по себе должен был означать согласие с позицией 
Хрущева: ситуация в Берлине была ненормальной. Она действительно была таковой — 
Эйзенхауэр лишь признавал реальность и был готов обсудить статус свободного 
города, поскольку дискуссии включали также и вопрос объединения Германии.
       Предложенное Президентом решение этой самой большой из оставшихся 
нерешенными после второй мировой войны проблем — разделенной Германии — 
предусматривало проведение общенациональных свободных выборов. Советы 
настаивали, чтобы воссоединение произошло на основе слияния на верхнем уровне. 
Главным в позиции Аденауэра были воссоединение и невозможность признания в 
какой-либо форме восточногерманского режима. Однако большинство обозревателей 
по обе стороны "железного занавеса" ему не верили. Однажды Хрущев категорически 
заявил Эйзенхауэру, что "поддержка Аденауэром объединения — не более чем шоу". 
Гертер сказал Эйзенхауэру абсолютно то же самое. 4 апреля Гертер сообщил по 
телефону, что Бонн выступает против переговоров о свободных выборах на любом 
уровне — министров иностранных дел или глав правительств, хотя Аденауэр так 
открыто это никогда не высказывает. Гертер считал совершенно очевидным: 
"Аденауэр и христианские демократы опасаются, что при проведении свободных 
выборов в объединенной Германии оппозиционная Социалистическая партия в 
Западной Германии образует нечто вроде коалиции с некоторыми партиями в 
Восточной Германии и сбросит с кресла христианских демократов". Ответ 
Эйзенхауэра, по крайней мере для тех, кто верит в демократию, звучал 
великолепно: "Президент сказал, что, если у них будет действительно свободное 
объединение, тогда они должны использовать предоставившуюся возможность на 
политическом поприще"*8.
       Примирение состояло не только в стремлении провести переговоры по 
Германии, но также и в некоторых уступках в вопросе запрещения испытаний 
ядерного оружия. Поэтому 13 апреля, в день возобновления переговоров в Женеве, 
Эйзенхауэр написал Хрущеву, что Соединенные Штаты больше не настаивают на 
заключении всеобъемлющего договора о запрещении испытаний, но хотели бы 
продвигаться вперед "этапами, начиная с запрещения испытаний ядерного оружия в 
атмосфере". Это потребовало бы только простой системы контроля*9. Хрущев хотя и 
относился к частичному запрещению испытаний как к "вводящему в заблуждение", 
тем не менее высказал желание провести переговоры, и они начались.
       Эйзенхауэр ежедневно звонил Даллесу в госпиталь и держал его в курсе 
событий по вопросу запрещения испытаний, то есть в той области, в которой 
Даллес принял на себя так много обязательств. В одном из последних разговоров 
Эйзенхауэр упомянул о своем желании сдержать "ужасную" гонку вооружений путем 
прекращения испытаний по крайней мере в атмосфере. "В конце концов, — заключил 
Эйзенхауэр, — ничего не останется, кроме войны, если мы откажемся от всех 
надежд на мирное решение"*10.
       24 мая Джон Фостер Даллес скончался. Чувство личной потери и печаль 
вызвали боль в душе Эйзенхауэра. Даллес служил ему верно и без устали в течение 
шести лет. Он часто не соглашался с Президентом, особенно в первые годы, в 
вопросах политики на Дальнем Востоке, но всегда поддерживал решения Пр