| |
Предложенное Президентом решение этой самой большой из оставшихся
нерешенными после второй мировой войны проблем — разделенной Германии —
предусматривало проведение общенациональных свободных выборов. Советы
настаивали, чтобы воссоединение произошло на основе слияния на верхнем уровне.
Главным в позиции Аденауэра были воссоединение и невозможность признания в
какой-либо форме восточногерманского режима. Однако большинство обозревателей
по обе стороны "железного занавеса" ему не верили. Однажды Хрущев категорически
заявил Эйзенхауэру, что "поддержка Аденауэром объединения — не более чем шоу".
Гертер сказал Эйзенхауэру абсолютно то же самое. 4 апреля Гертер сообщил по
телефону, что Бонн выступает против переговоров о свободных выборах на любом
уровне — министров иностранных дел или глав правительств, хотя Аденауэр так
открыто это никогда не высказывает. Гертер считал совершенно очевидным:
"Аденауэр и христианские демократы опасаются, что при проведении свободных
выборов в объединенной Германии оппозиционная Социалистическая партия в
Западной Германии образует нечто вроде коалиции с некоторыми партиями в
Восточной Германии и сбросит с кресла христианских демократов". Ответ
Эйзенхауэра, по крайней мере для тех, кто верит в демократию, звучал
великолепно: "Президент сказал, что, если у них будет действительно свободное
объединение, тогда они должны использовать предоставившуюся возможность на
политическом поприще"*8.
Примирение состояло не только в стремлении провести переговоры по
Германии, но также и в некоторых уступках в вопросе запрещения испытаний
ядерного оружия. Поэтому 13 апреля, в день возобновления переговоров в Женеве,
Эйзенхауэр написал Хрущеву, что Соединенные Штаты больше не настаивают на
заключении всеобъемлющего договора о запрещении испытаний, но хотели бы
продвигаться вперед "этапами, начиная с запрещения испытаний ядерного оружия в
атмосфере". Это потребовало бы только простой системы контроля*9. Хрущев хотя и
относился к частичному запрещению испытаний как к "вводящему в заблуждение",
тем не менее высказал желание провести переговоры, и они начались.
Эйзенхауэр ежедневно звонил Даллесу в госпиталь и держал его в курсе
событий по вопросу запрещения испытаний, то есть в той области, в которой
Даллес принял на себя так много обязательств. В одном из последних разговоров
Эйзенхауэр упомянул о своем желании сдержать "ужасную" гонку вооружений путем
прекращения испытаний по крайней мере в атмосфере. "В конце концов, — заключил
Эйзенхауэр, — ничего не останется, кроме войны, если мы откажемся от всех
надежд на мирное решение"*10.
24 мая Джон Фостер Даллес скончался. Чувство личной потери и печаль
вызвали боль в душе Эйзенхауэра. Даллес служил ему верно и без устали в течение
шести лет. Он часто не соглашался с Президентом, особенно в первые годы, в
вопросах политики на Дальнем Востоке, но всегда поддерживал решения Президента,
проводил его политику умело и с энтузиазмом. Они никогда не были близкими
друзьями в общепринятом смысле этого слова; Даллес не играл ни в бридж, ни в
гольф, не проводил и уик-эндов с Эйзенхауэром в Геттисберге или Аугусте. Но они
испытывали друг к другу глубокое уважение, с удовольствием работали вместе,
поскольку оба разделяли одни и те же убеждения относительно характера советской
угрозы и необходимости придерживаться твердой позиции, чтобы противостоять ей.
По мнению Эйзенхауэра, Даллес был одним из великих государственных секретарей.
То, что Президент не мог в этом убедить других, никак нельзя отнести к
недостатку стараний сделать это.
На похороны Даллеса в Вашингтон съехались министры иностранных дел. День
этот по иронии судьбы пришелся на 27 мая — первоначальный "крайний срок",
установленный Хрущевым для подписания договора с Восточной Германией и решения
вопроса о Берлине. До церемонии похорон Эйзенхауэр пригласил министров
иностранных дел в Белый дом на ленч. Президент объяснил помощнику из
Государственного департамента, который был против приглашения, "что он просто
хотел сказать им: по его мнению, совершенно чудовищно разделение мира на
сегменты, которые находятся по отношению друг к другу во враждебном
противостоянии, не имеющем конца. Он чувствовал, что порядочные мужчины должны
уметь находить какой-либо путь для достижения прогресса, чтобы улучшить
положение вещей"*11.
В атмосфере паблисити и журналистской трескотни, окружавших встречу
министров иностранных дел, почти незамеченным оказался фундаментальный исход
берлинского кризиса 1959 года — Эйзенхауэр прошел через этот кризис без
увеличения военного бюджета, без войны и не отступив ни на шаг. Ситуация в
Берлине осталась неизменной.
До окончания срока президентства Эйзенхауэру оставалось всего полтора
года, и все чаще на ум ему приходили мысли об отставке и смерти. Он сказал
Слейтеру, что не может решить, каким образом оформить свой выход в отставку: то
ли получать президентскую пенсию — 25 тысяч долларов в год и 50 тысяч долларов
выходного пособия, то ли уйти по линии армии в чине пятизвездного генерала, для
которого бесплатно сохраняются услуги полковника Шульца и сержантов Драйва и
Моани. Он настолько привык видеть их все время рядом с собой, что ему "будет
очень трудно обойтись без них".
Айк и Мейми обсуждали со своими близкими друзьями место, где они будут
похоронены. Назывались Арлингтонское кладбище, Уэст-Пойнт и Абилин. Айк отдавал
предпочтение Абилину, где частный фонд уже организовывал сбор пожертвований для
постройки музея Эйзенхауэра и финансирование библиотеки им. Эйзенхауэра. Но
друзья убедили его остановить свой выбор на Геттисберге, потому что это место
расположено близко к большим городам и уже стало важным туристским центром*12.
В июне 1959 года Айк испытал огромную радость, какую только может
|
|
