ами Вашими за службу 
мне обещанных, удостой, Всемилостивейший государь, тем, что от высочайшей 
щедроты Вашей определено будет на кратковременную жизнь мою к моему пропитанию».



* * *

Император Александр изящно сидел на стуле, мысленно пытаясь представить себя со 
стороны. Он знал, что это очень важно для царствующей особы — уметь выглядеть, 
выглядеть императором. Его отцу этого не хватало: был суетлив, несдержан, 
неэлегантен. Он же не потеряет державшего облика, будет обаятелен и красив, 
будет заботиться о том, чтобы все с первого взгляда понимали: перед ними 
император. Не деспот, не самодур, не бранчливый пришелец, а заботливый отец 
народа, защитник дворянства, вершитель всего разумного в империи.

Доклад прошений, отчеты, проекты указов слушали краем уха, не любил бумажное 
дело: отбирало много времени, проходило без внимающих и рукоплещущих свидетелей.
 Небрежно подписал два указа, согласился с наказанием проворовавшегося 
управляющего государственными имениями, неожиданно смутился, услышав слова 
прошения адмирала Ушакова. Он не хотел иметь обиженных в империи, не хотел злых 
слухов о том, что устраняет заслуженных и умелых от управления. Знал, отцу это 
дорого обошлось. С деланным недоумением пожал плечами:

— Чем он недоволен, Ушаков? Какие такие награды ему недодал отец? Да болен ли 
он? Или сие вызов, открытое недовольство? Вы, господин товарищ министра, 
дознайте у него подробнее о душевной болезни, что он пишет. В чем она 
проявляется?

...Почти месяц прошел. Александр уже почти забыл о прошении Ушакова, и, когда 
Чичагов положил ему новое, с удивлением прочитал: «Всеподданнейше доношу 
долговременную службу мою продолжая, от юных лет моих всегда беспрерывно с 
ревностью, усердием и отличной неусыпной деятельностью. Справедливость сего 
свидетельствуют многократно получаемые мной знаки отличия. Ныне же после 
окончания знаменитой кампании, бывшей на Средиземном море честью прославившей 
флот Ваш, замечаю в сравнении против прочих лишь лишенных себя высокомонаршей 
милостыни и милостивого воззрения. Душевные чувства и скорбь, истощившие 
крепость моего здоровья, богу известны: да будет воля его святая: все же 
случившееся со мной приемлю с высочайшим благолепием. Молю о милосердии и 
щедрости, повторяя всеподданнейше свое прошение от 19 декабря минувшего 1806 
года».

Александр нервно дернулся.

— Упрямец. Мы на морях воевать не будем. Отпустите его, пусть молится богу.

Чичагов с удовлетворением кивал головой. (Все, больше суровый адмирал не будет 
молчаливо давить на него своим авторитетом.) И записывал диктуемый царем указ.

«...Балтийского флота адмирал Ушаков по прошению за болезнью увольняется от 
службы с ношением мундира и с полным жалованьем». Чичагов и против этого не 
возражал: лишь бы скорее ушел.

...Судьба Ушакова была решена. Великий флотоводец, политик и дипломат, отец 
многих поколений русских моряков отправлялся в Тамбовскую губернию.




Завещание


От боевых, флотских и светских петербургских дел Федор Федорович уходил 
неспешно. Сдавал по описи дела, экипажи, отчитывался по финансовым документам. 
Куда ехать на покой, для себя уже давно определил. Тамбовщина ближе к 
Санаксарскому монастырю, к месту, где он мог чувствовать себя умиротворенным и 
спокойным.

Пригласил зайти на чай Карцева, Головкина и Сорокина. Подвел к карте.

— Вот тут мы, Петр, с тобой у Гогланда впервые барахтались. Волнушки нам 
грозным валом показались. А в Палерме зато большая благодать, лазурь Христова 
корабли окружала.

Карцев кивал, пощипывал ус, понимая, что адмирал прощается с прошлым. А Ушаков 
подошел к полкам, снял кожаные футляры, пододвинул их к краю стола и, 
прокашлявшись, сказал:

— Вот сие подзорные трубы со мной бывали в море Средиземном и Черном, врага 
видели, друзей примечали, хочу вам на память подарить.

Смущенно, по-мужски закряхтели:

— Что ты, Федор! Пу