| |
трость и скрытность,
храбрость и изворотливость. На Черном и Средиземном морях его знали. Бывал он
во многих портах, и сам в 1790-1791 годах командовал русскими кораблями в
Средиземном море. Тогда и пришлось ему столкнуться с турками. Связи с Кочубеем
привели снова сюда, на берег Босфора. Но не только за связи определяли послов
сюда, в Турцию, а и за знание, за усердное служение царскому двору, великой
империи. Старался Василий Степанович и служил не за страх, а за совесть. За
совесть владетеля крупных имений, сотен крепостных душ и немалых капиталов.
Слуга доложил: «Опять эти крикуны-просители». Обычно Василий Степанович
ухмылялся, а тут прикрикнул: «Не смеешь так о господах!» Тот с удивлением
взглянул на хозяина и громко, явно передразнивая, крикнул: «Высокие командиры и
сенаторы прибыли к русскому посланнику». Теперь уже и Томара с удивлением
взглянул на слугу: «Откуда только неповиновение сие нутряное? Ведь от
якобинского Парижа и пугачевской Волги отсюда так далеко... Времена...»
Гости зашли шумной, суетливой толпой. «Какие из них аристократы? Так, только
пыжатся. Прав Ушаков: индюки венецианские».
— Высокочтимый русский посол, как всегда, мы склоняемся перед вашей великой
мудростью, перед сиянием императора Павла, и, как всегда, во второй руке у нас
жалоба на вашего адмирала, — не делая паузы, ибо переводить было не надо,
зачастил Каподистрия. Все закачали головами в подтверждение сказанного. —
Невыносимо, — закатывал глаза старый депутат. — Невыносимо жить в постоянной
угрозе, что твои слуги тебя прирежут, крестьяне запашут твои земли, а
ремесленники займут твои дворцы. И страшнее всего то, что глава утвердившейся у
нас российской власти, власти монархической России, все прощает им...
— Господин посол, — вдруг перебил одетый в изысканный костюм с венскими
кружевами Граденигос Сикурос ди Силлас, — он не только прощает им! — голос его
понизился до шепота, — он подстрекает их, он сам заговорщик, а его капитан
Тизингаузен — якобинец.
— Полноте, господа! Полноте! Адмирал в полном здравии, — решил осадить Томара.
— Он имеет указание нести военную службу и несет, как вы знаете, ее исправно.
Как ваши острова, так и Неаполитанское королевство пребывают в безопасности.
Что касаемо вашей власти, то оная имеет полную поддержку императорского двора в
Петербурге и нашего посольства в Константинополе. Что вам еще нужно?
— Но до вас так далеко, господин посол, а второклассные и вся чернь каждый день
бывают у адмирала. Утром у него, а вечером звенят стекла в наших домах. Спасите
нас от беззакония.
Томара помрачнел: он знал, что этим заканчиваются все его встречи с
аристократами. Не хотелось защищать сумасбродного Ушакова, но и этих заносчивых
баранов надо осаживать. Бегают, не переставая, к визирю, рейс-эфенди. Имел
точные сведения, что много часов провели у английского консула Форести и нового
великобританского посла в Константинополе Элгина. Ловердас, большой интриган и
умелый сочинитель, втайне приписывающий себе авторство Византийской конституции,
вкрадчиво, словно разглаживал морщины на лбу посла, стал его благодарить за
участие и помощь в продвижении их нового свода законов.
— Ваше превосходительство, вы мыслите много и напряженно, и мы знаем, что вы
поддерживаете естественную природу общества, когда сверху власть, идущая от
бога. Не выбирать ее надо, а опираться на вековечный порядок. Мы благодарим вас,
но... — Ловердас развел руками, — русский адмирал попирает сей принцип. Знаете
ли вы, что он в нашем отсутствии кричал на почтенных депутатов Сената,
поддержавших нас? «Если бедняки восстанут и вас вырежут, они очень хорошо
сделают, и я прикажу моим солдатам не вмешиваться в это. Вы заслуживаете все,
что бедняки с вами сделают, потому что вы и ваши депутаты — предатели». Он
приказал отозвать нас.
Томара тяжело вздохнул, он уже знал, что Форести написал об этом туркам и лорду
Элгину. Врал, конечно. Адмирал, наверное, не одобрял пугачевщину, но слово,
поди, крепкое сказал. Пора, пора и его осадить, а то не оберешься хлопот. До
Петербурга слухи доползут: а где посол был? Посулил успокоить адмирала, взял их
«жалобу» на него, твердую поддержку императорского двора обещал аристократам,
но, выпроваживая, кольнул:
— А вы, господа, не отходите от ваших главных освободителей и заступников. А то
всех нобилей делят на турецкую и английскую партии, а русской партией громко
себя именуют лишь второклассные и чернь. А Форести да рейс-эфенди вас не
защитят, ежели вы с Россией порвете.
Аристократы засмущались, обещали ревностно служить и русскому императору,
добиваться его благосклонности.
Василий Степанович постоял у окна, проследил, куда разъезжаются депутаты, потом
сел за стол, придвинул чернильницу и вывел: «Вашему императорскому величеству
осмелюсь всеподданнейше донесть...»
Шел 1800 год...
1 января русская эскадра вы
|
|
