тупить в бой. 
Французские ружья были дальнобойней, били точнее. Вот кто-то из ополченцев 
охнул и забился в смертельной дрожи, осел в кровавую лужу второй, ткнулся в 
терновый куст третий. Одни отступили за скалу, другие в дальний лесок, а третьи 
и, как оказалось, почти все дрогнули и побежали, прыгая через камни, рытвины и 
заграждения, так и не сойдясь врукопашную. Русские артиллеристы едва успели 
сделать два выстрела, как их окружили, выбили из рук оружие и, повалив, связали.


Впереди небольшой растрепанной группы пленников вели опутанного веревками 
Маркати.

— Предатель! — кричал французский офицер, толкая его в спину. — Ты поплатишься 
за свою измену!

Маркати вслух молился, он знал, что последний раз, ибо французы беспощадны к 
тем, кто изменяет их флагу...

...Красное, обветренное лицо Ушакова исказилось и стало белым. Такое с ним 
бывало редко. Адмирал бледнел только от сильного гнева. Сейчас он был бледен от 
этого святого обмана, от восторженной невыдержанности греческого инженера, 
которая стоила жизни многим и могла сорвать план установки, так необходимой для 
общей победы батареи.

— Я же сказал! Я же приказал! Не вылезать! Сидеть тайно. Ждать сикурса! — 
отчитывал он доложившего о захвате фузилеров командира морского батальона 
Боаселя. Тот даже плечами не пожимал, понимая праведность адмиральского гнева. 
Ушаков же вдруг сразу остыл, лицо его снова приняло твердое и решительное 
выражение.

— Давай сигналы нашим на Мандукио. Французы поощрение получили, ободрились. Им 
захочется и там победу одержать. А две такие победы равны хорошему отряду 
подкрепления. Отбить охоту надо у них к вылазкам!

Сигнальщики с кораблей подали сигнал тревоги на батарею. С двух судов спустили 
шлюпки с фузилерами, подготовили адмиральский катер.

...Адмирал как в воду глядел. И с севера растворились ворота. Из крепости 
выскочили всадники. Эти-то откуда? Повалила пехота, нет, не повалила. Три 
стройные колонны стали обтекать холм у Мандукио.

— Одна, две, три, пять сотен, — насчитал командовавший десантом подпоручик 
Чернышев, — ...шесть, семь, восемь, девять... десять...

— Не сдюжим, — обронил стоящий рядом солдат.

— А чего их считать-то! — громко перебил все шумы ружейного треска капитан 
Кикин. — Их бить надо! — и пронзительным, слышимым у подножия холма голосом 
отдал приказ: — Слуша-ай команду! По неприятелю... Слева и справа огонь беглый! 
Пали!.. По це-ентру... Пушкам картечью огонь!

Затрещали вразнобой выстрелы. У батареи споро распоряжался лейтенант Гонфельд, 
подгоняющий канониров. Поднесли запалы, раскаливали ядра. Пушки дружно рявкнули,
 зачастили и фузилеры. Стройно идущие по центру французы смешались, несколько 
человек упало. Бегущие в деревню слева от холма греческие повстанцы 
остановились и снова пошли вперед. Сбоку врезались в колонну албанские 
пехотинцы во главе с отставным русским капитаном Кирко. Справа с криками «Алла! 
Алла!» схватились с французскими солдатами турки. Французам все-таки удалось 
прорваться к батарее, но русские гренадеры отбросили их штыками. Три раза 
казалось французским офицерам, что можно посылать донесение об уничтожении 
батареи, и три раза сгоняли их к подножию русские и турки.

Солнце начало уходить за горы, когда капитан Кикин выхватил шпагу и приказал 
горнисту протрубить сигнал ко всеобщей атаке. Напор десантников был неудержим. 
Бросая раненых, лошадей, оружие, французы бежали. На батарею истерзанные 
гренадеры возвращались молча, турки и албанцы переругивались из-за захваченных 
на поле сумок и оружия. Капитана Кикина на шинели вынесли на холм и положили у 
пушечной станины. Он, зажимая рукой рану, огляделся и захрипел, увидев 
поднимающегося вместе с морским десантом Ушакова.

— Ну вот и сдюжили, господин вице-адмирал, а теперь и подавно. Вон с вами какой 
сикурс идет.

— Спасибо, братцы, за службу доблестную. Молодец, Кикин! — Адмирал пожал 
слабеющую руку капитана. — Нам эту батарею никак нельзя отдать. Без нее никакой 
виктории здесь, у Корфу, не одержим.

На холм трусцой поднимались все новые и новые солдаты и моряки. Крепость угрюмо 
молчала. Батарея наутро заговорила снова. Через несколько дней восстановили 
батарею и на юге. Шабо был в унынии, он понимал, что артиллерия флота и батарей 
может быть смертельна для крепости. Но он, правда, не зн