получить место для продажи газет на Загородном проспекте, в районе казарм 
Семеновского полка. Он выбрал угол Введенского канала и явился в участок к 
приставу с просьбой разрешить ему там стоянку. Пристав встретил его сердито:
     — Пошел вон. Нельзя.
     — Разрешите, ваше высокородие!
     — Нельзя.
     — Христа ради!
     Пристав посмотрел на его лохмотья.
     — Ты что же, от какой газеты?
     — От «Русского Знамени».
     — От «Русского Знамени»?
     — Точно так.
     Пристав подумал минуту.
     — Ну, ладно, чорт с тобой. Разрешаю.
     Смирнов получил разрешение, неотступно в назначенные часы наблюдал за 
Царскосельским вокзалом. Наблюдение это, как и всех товарищей из второй группы, 
не давало никаких результатов. Но однажды произошел эпизод, который чрезвычайно 
удивил его и нас всех.
     Смирнов, как и все наблюдающие, был не вооружен. Никто из них не носил с 
собой револьвера: при случайном аресте, — а такой арест всегда возможен, — 
револьвер послужил бы тяжкой уликой. Однажды днем, когда Смирнов на Загородном 
проспекте продавал газеты, к нему подошел не кто другой, как Дурново, и купил у 
него «Новое Время». Смирнову ничего не оставалось делать, как смотреть вслед 
удаляющемуся министру. Этот случай подтвердил то мнение, которое стало 
слагаться у нас. Мы давно уже предполагали, что Дурново, вместо открытых 
выездов в карете, пользуется новой для министров и старой для революционеров 
тактикой, — выходит из дому пешком и в пути принимает все меры предосторожности.
 Мы не выводили тогда заключения, что он может быть предупрежден, в частности, 
именно о нашем наблюдении. Мы думали, что наш метод стал известен полиции уже 
со времени ареста первых извозчиков 17 марта, и что все вообще 
высокопоставленные лица должны поэтому принимать специальные меры. И им и нам 
было хорошо известно, что филерская охрана никогда охранить не может.
     Петр Иванов не слезал с козел с конца лета 1903 года. По наружному виду 
даже самый опытный сыщик не заподозрил бы в нем революционера. Небольшого роста,
 широкоплечий и крепкий, он поизвозчичьи сгибался на козлах, поизвозчичьи 
бранился с полицией и поизвозчичьи торговался с седоками. Лошадь у него была 
захудалая и пролетка подержанная. Не раз я проходил мимо него на явке, не 
отличая его в длинном ряде других извозчиков. Он более, чем ктолибо другой, 
приспособился к своему ремеслу и быту. Он искренно входил в положение своих 
товарищей по профессии и посещал митинги извозчиков, как член извозчичьего 
союза. Но на дворах и в частных беседах он тщательно скрывал свои истинные 
убеждения и не шел дальше программы кадет.
     — Был я намедни на митинге, — рассказывал он, улыбаясь. — Председателя 
выбрали. Ну, явился тут один хозяйчик, эсэр. Речь говорил. О земле. Землю чтобы,
 значит, крестьянам отдать. Что ж, дело хорошее… Только не выбрали мы его.
     — Почему?
     — Не хозяйский мужик. Извозчик должен быть справен. Лошадь, чтобы в 
порядке. Пролетка чтобы, значит, блестит, ну и ездить умеет. А он… Известен он 
мне. Так, извозчишко дрянь, — полтинник, разве, наедет. Такого можно ли 
выбирать? Нет, уж лучше кадет, да чтобы хозяйский был.
     «Адмирала» на козлах можно было принять за простого деревенского парня. 
Светлорусый, коренастый, с широким лицом, он был похож на сотни и тысячи 
приезжающих в Петербург на заработки крестьян. Он тоже скоро привык к своей 
роли. Он питал какуюто исключительную ненависть к петербургскому 
градоначальнику, генералу фонЛауницу, и не раз возвращался к вопросу об 
убийстве его.
     — Не дается нам Дурново, — говорил он, понукая свою лошаденку, — не 
поймешь, где он ездит и как… Ну, не дается, а вот Лауница я много раз видел. 
Почему Лауница беречь? Нельзя Дурново, — нужно Лауница убить.
     Именно он и убил Лауница.
     С Ивановым и «Адмиралом» я встречался часто, обыкновенно в их же пролетках,
 беседуя с ними во время езды. Для этой цели мы уезжали на острова. Со 
Смирновым я виделся в дрянном трактире «РостовнаДону», и половые уже привыкли 
к нашим свиданиям — к свиданиям барина и рваного газетчика. Горинсона и 
Пискарева я видел гораздо реже, главным образом на улице, покупая у них 
папиросы. Через Смирнова я поддерживал с ними постоянную связь.
     Итак, наблюдение нашей группы не дало никаких результатов. Кроме случая со 
Смирновым, когда Дурново купил у него газету, еще всего раз мы усмотрели его: 
«Адмирал» заметил министра на Морской. Дурново стоял на углу, разговаривая с 
какимто чиновником. Но «Адмирал», как и Смирнов, был невооружен.
     Между тем первая группа настаивала на своем. Гоц, Павлов и Трегубов 
утверждали, что они уже выследили Дурново и что уже можно приступить к 
покушению. Мы же были убеждены, что это неверно: мы не могли допустить мысли, 
чтобы при сосредоточенном наблюдении наша группа не заметила Дурново.
     Недоразумение скоро рассеялось. Оказалось, при проверке, что Гоц, Павлов и 
Трегубов выследили не министра внутренних дел, а министра юстиции Акимова, 
напоминавшего лицом Дурново.
     Тогда они предложили произвести покушение на Акимова. В марте, после 
покушения на Дубасова и после поездки в Варшаву, я приехал через Петербург в 
Гельсингфорс. В Гельсингфорсе я нашел Азефа. Я рассказал ему о московских и