Коротковым. Он заявил, что в этом распоряжении Короткова видно ясно 
оскорбительное для него, Сулятицкого, недоверие. Сославшись на свою беспорочную 
службу в полку, он просил защитить его от оскорблений его воинской чести. 
Полковник Черепахин обещал ему защиту. Только тогда Сулятицкий вернулся назад, 
в Севастополь, и, повидавшись с Зильбербергом, 15 июля явился опять на 
гауптвахту, опять разводящим и опять в дежурство подпоручика Короткова. Но уже 
не могло быть и речи о посте у наружной стены.
     Мы условились бежать в третью смену, между одним и тремя часами ночи. 
Зильберберг, как и в предыдущие дни, поставил у гауптвахты свой собственный 
караул, приготовил в городе место, где бы я мог скрываться, и сам ждал нас всю 
ночь. Но всю третью смену Коротков не ложился. Мы рисковали встретить его в 
коридоре. Бежать не пришлось. В три часа сменились часовые. На караул вступила 
первая смена, и почти тотчас же я услышал, как отворяется моя дверь. Вошел 
Сулятицкий, как всегда, очень спокойный. Дверь оставалась открытой. У порога 
стоял часовой.
     Почти до самой этой минуты я беседовал с Двойниковым и иногда, проходя 
мимо, останавливался у дверей Назарова и разговаривал с ним. Часовые привыкли к 
этим ночным разговорам и заранее предупреждали, когда Коротков появлялся в 
коридоре. Двойникову и Назарову было известно, что мой побег должен состояться 
в эту ночь. Макаров не знал об этом.
     Двойников долго отговаривал меня:
     — Как убежишь? Отсюда невозможно бежать… Кончится тем, что вас застрелят. 
Лучше оставьте это. Как пройти мимо часовых? Я возражал ему, что я ничего 
потерять не могу.
     Назаров говорил другое:
     — Ну, беги… Только гляди, — распорют тебя штыком. А убежишь, — кланяйся 
там, на воле…
     Когда Сулятицкий вошел ко мне, я уже потерял надежду на побег в эту ночь и 
собирался лечь спать. Он, по обыкновению, присел у меня на кровати.
     — Так бежим? — спросил он, закуривая папиросу. Я сказал ему то, что 
говорил Двойникову, — что мне терять нечего. Но я прибавил также, что если мне 
терять нечего, то он, Сулятицкий, рискует жизнью, и я просил его еще раз 
подумать об этом раньше, чем решиться на побег.
     Он улыбнулся:
     — Знаю. Попробуем…
     Он передал мне револьвер. Я спросил его:
     — Что вы думаете делать, если нас остановят солдаты?
     — Солдаты?
     — Да, если меня караул узнает?
     — В солдат не стрелять.
     —Значит, назад к себе в камеру?
     Он улыбнулся опять.
     — Нет, зачем в камеру?
     — А что же?
     — Если встретится офицер, — в офицера стрелять, если задержит солдат, 
тогда… ну, тогда, вы понимаете, надо стрелять в себя.
     — Я согласился с ним.
     Мы помолчали.
     — Есть у вас сапоги? — вдруг спросил он.
     У меня не было высоких солдатских сапог. Я сказал ему об этом. Тогда он 
открыл одну из соседних с моею камер. Там содержался арестованный солдат 
пограничной стражи. Он спал. Сулятицкий взял стоявшие на полу его сапоги и на 
глазах у караула передал их мне. Я оделся, перекинул через плечо полотенце, и 
мы пошли по длинному коридору к дверям умывальной. Обычно, как я уже говорил, 
на этом пути стояло трое часовых. В эту ночь Сулятицкий убедил Короткова снять 
одного. Он говорил, что довольно и двух, что солдаты устали от долгих и частых 
смен. Коротков согласился, и один часовой был немедленно снят. Проходя со мной 
мимо двух остальных, Сулятицкий небрежно сказал:
     — Мыться идет….Говорит, — болен…
     По инструкции, я умывался не ранее 5 часов утра и всегда — под наблюдением 
жандарма и так называемого «выводного» солдата. Несмотря на это, полусонные 
часовые, непосредственно подчиненные Сулятицкому, не увидели ничего странного в 
том, что я выхожу из камеры ночью с одним разводящим.
     Мы дошли до железных дверей в конце коридора. Сулятицкий сказал часовому:
     — Спишь, ворона?
     Часовой встрепенулся.
     — Спать будешь потом. Открой.
     Часовой открыл дверь.
     Я прошел к умывальнику и стал мыться. Справа и слева стояли солдаты. В 
отдельной комнате, с незапертой дверью, крепко, в платье и сапогах, спал 
жандарм. Я умывался, а Сулятицкий, заперев за нами двери на ключ, прошел в 
кордегардию посмотреть, все ли спокойно. Вернувшись, он провел меня мимо 
часовых в кладовую. Там, в темноте, я срезал усы, накинул приготовленную 
заранее рубаху и надел фуражку, подсумок и пояс. Вышел я из кладовой уже 
солдатом. На глазах у тех же часовых я прошел вслед за Сулятицким в кордегардию.
 Часть солдат спала. Часть, сняв висячую лампу с крючка и поставив ее на нары, 
собралась в кружок и слушала чтение. На наши шаги коекто обернулся, но никто 
не узнал меня в темноте. Мы вышли в сени. Дверь в комнату дежурных офицеров 
была открыта. У стола, освещенного лампой, сидел спиною к нам дежурный по 
караулам. Коротков лежал на диване и, повидимому, спал. У фронта на улице нас