бомба Макарова не разорвалась.
     Первое время нашего заключения караульную службу на гауптвахте нес 50 
Белостокский полк. Во всех ротах были солдаты социалистыреволюционеры, 
социалдемократы и просто сочувствующие революции, были также и унтерофицеры, 
входившие в революционные военные организации. Двери наших камер оставались 
поэтому постоянно открытыми, несмотря на строжайшее запрещение военного 
начальства и присутствие на гауптвахте жандармов, назначенных специально для 
нас. При приближении караульного начальника, офицера, двери всех камер 
закрывались, по знаку часового, и открывались снова, когда из коридора 
удалялось начальство. Я должен сказать, что, в большинстве случаев, я встречал 
со стороны карауливших меня солдат самое сердечное отношение. Они не только не 
исполняли данной им инструкции, но и всеми мерами старались облегчить наше 
положение. Мы вели с ними долгие разговоры о земле, об учредительном собрании, 
о военной службе и о терроре. Эта относительная свобода дала мне возможность 
познакомиться ближе с Макаровым и поддерживать постоянные и тесные сношения с 
Двойниковым и Назаровым.
     Во вторник, 16го, ко мне в камеру пришел капитан Иванов и сообщил, что 
суд назначен окончательно на 18е. На мой вопрос о приведении приговора в 
исполнение, он сказал:
     — Я не скрою от вас, исполнение 19го.
     В тот же день я сообщил об этом Двойникову. Двойников слегка побледнел.
     — Как, и Федю? — спросил он дрогнувшим голосом.
     — И Федю.
     — И вас?
     — И меня… Но ведь и вас, Ваня!
     — Что меня, — он махнул рукой, — а вот Федю…
     Он был с детства привязан к Назарову, вместе с ним работал в Сормове, 
вместе дрался на баррикадах и вместе вошел в боевую организацию. Он не мог 
помириться с мыслью, что Назаров будет повешен.
     Назаров к моим словам отнесся иначе. Я не заметил в его лице и тени 
смущения или страха. Весело улыбаясь, он заговорил спокойно и просто:
     — Ну, и ладно… Значит, не мучают здесь людей. По крайности, быстро… Это 
лучше, чем измором тянуть… Так в пятницу, говоришь?
     Макаров был в приподнятом настроении, светлом и ярком. Смерть казалась ему 
радостным и достойным революционера концом. Выслушав меня, он воскликнул:
     — За землю и волю!
     Однако заседание суда не состоялось 18 мая. В среду, 17го, выяснилась 
полицейским путем фамилия Макарова. Он, как и мы, скрывал свое имя. Выяснилось 
также, что ему 16 лет. Суд откладывался до постановления симферопольского 
окружного суда по вопросу о разумении Макарова, как малолетнего.
     
II
     
     Одновременно с защитой прибыли в Севастополь моя мать, моя жена. Вера 
Глебовна, ее брат, Борис Глебович Успенский, и мой товарищ, еще по гимназии, 
прис[яжный] пов[еренный] Александр Тимофеевич Земель. Последний не выступал на 
суде, но оказал много услуг по организации защиты.
     Тогда же, и независимо от коголибо, приехал и Зильберберг. После 
постановления о прекращении террора, он явился к Азефу и заявил, что так как 
террор прекращен, а, следовательно, прекращено и дело Столыпина, он, 
Зильберберг, на свой страх и риск, желает сделать попытку освободить Двойникова,
 Назарова и меня из тюрьмы. Он просил только денежной помощи.
     Азеф долго отговаривал Зильберберга от этого предприятия. Он доказывал, 
что нет возможности освободить не только нас всех троих, но и меня одного; 
говорил о том, что организация не может жертвовать своими членами для таких 
заведомо неудачных попыток, и советовал Зильбербергу терпеливо ждать 
возобновления террористической деятельности. Зильберберг не согласился с ним, и 
центральный комитет предоставил в его распоряжение нужные для побега средства,
     Вера Глебовна известила меня о приезде Зильберберга. Задача ему предстояла 
трудная. Освободить из гауптвахты возможно было только двояким путем: либо 
вооруженным нападением на самое здание, либо с помощью коголибо из караульного 
начальства. Зильберберг сначала остановился на первом плане. Белостокский полк, 
как я уже говорил, был в общем настроен очень революционно. Мы неоднократно 
слышали от часовых и от унтерофицеров, что при первом выстреле нападающих 
караул побросает винтовки. Как ни скептически относились мы к их словам, 
всетаки являлась надежда, что часть солдат сложит оружие. План этот, однако, 
нами был вскоре оставлен.
     Было ясно, что, нападая, нельзя избегнуть убийства, и, быть может, не 
только офицеров, с чем мы мирились, но и солдат, на что согласиться мы не могли.
 К тому же местный комитет не располагал достаточными боевыми силами. 
Зильберберг не мог подобрать многочисленной и во всех отношениях подходящей 
дружины.
     С оставлением этого плана почти исчезала надежда на побег всех товарищей 
вместе. Представлялось возможным освободить только одного, да и такого рода 
побег был сопряжен со многими затруднениями.
     Главная крепостная гауптвахта охранялась ротой пехоты, сменявшейся 
ежедневно, и делилась на три отделения: общее, офицерское и секретное. В 
последнем мы и содержались. Это секретное отделение имело вид узкого и длинного 
коридора с двадцатью камерами по обеим его сторонам. С одной стороны коридор 
кончался глухой стеной с забранным решеткой окном, с другой — железною, всегда