воскресенье на утренней молитве перед своей паствой. Еще одна победа была 
одержана. Все собравшиеся плакали как один человек.

Мой друг уехал на лето в рыбачьи поселки наших северных британских соседей и 
повез с собой эту проповедь, думая, что она может ему понадобиться. Как-то его 
попросили прочесть проповедь. Маленькая церковь была переполнена. Среди 
присутствующих был покойный доктор Дж.-Г. Холленд, покойный мистер Сеймур из 
«Нью-Йорк Тайме», мистер Пейдж, филантроп и борец за трезвость и, кажется, 
сенатор Фрай из штата Мэн. Чудесное письмо сослужило нужную службу: все были 
растроганы, все плакали; слезы непрерывным потоком струились по щекам доктора 
Холленда, и почти о каждом присутствующем можно было оказать то же самое. 
Мистер Пейдж был в таком восторге от письма, что он, по его словам, не мог 
успокоиться, пока не совершит паломничества в эту тюрьму и не поговорит с 
человеком, который сумел так вдохновить своего товарища по несчастью, что тот 
создал ото бесценное произведение.

Ах, какая злосчастная мысль пришла в голову Пейджу и еще одному человеку! Если 
бы они только находились подальше отсюда, это письмо продолжало бы звучать но 
всему миру и зажигать сердца всех народов еще тысячи лет, и никто даже не 
догадался бы, что это было наглейшее, бессовестнейшее, искуснейшее 
мошенничество, издевательство и подделка, когда-либо состряпанная для 
одурачивания бедных доверчивых смертных.

Письмо было чистейшим жульничеством, и другого такого жульничества, сколько ни 
старайтесь, вам не найти. Все было сделано безукоризненно, без сучка и 
задоринки, так — что не подкопаться, чисто, ловко, великолепно!

Читателю я открываю это сейчас, но мы сами узпа— ли правду только через много 
недель после этого происшествия и за много миль от этих мост. Мой друг вернулся 
из глубины лесов, и снова он и другие священники и светские ревнители веры 
начали наводнять аудитории своими слезами и слезами своих слушателей. Я 
усиленно просил позволения напечатать письмо в одном из журналов и рассказать 
слезную историю его триумфов; многие получили копии с письма и разрешение 
распространять его в рукописи, по не в печати; копии были отправлены на 
Сандвичевы острова и в другие дальние края.

Чарльз-Дадли Уорнер был однажды в церкви, когда там читали это уже потертое 
письмо, заливая его слезами. После, у выхода, он словно обрушил целый айсберг 
на спину священника, спросив:

— Вы уверены, что это письмо подлинное?

Это было первое подозрение, высказанное вслух, но оно произвело угнетающее 
действие, — как всегда бывает при первом выступлении против какого-нибудь 
кумира. Завязался разговор.

— Но… но что заставило вас усомниться в его подлинности?

— Я не могу оказать ничего определенно, но оно слишком подогнанно, слишком 
сжато и плавно, слишком хорошо составлено для невентоственпого человека, для 
неопытной руки. Я думаю, что написал его человек с образованием.

Литератор почувствовал руку литератора. Если вы сейчас просмотрите письмо, вы 
тоже это почувствуете, — это проглядывает в каждой строке.

Священник тут же ушел с растущим подозрением в душе и сейчас же написал другому 
священнику — в тот город, где Уильяме сидел в тюрьме и стал на путь истины; он 
просил разъяснений и разрешения человеку, имеющему отношение к литературе (он 
подразумевал меня), напечатать это письмо и рассказать его историю. Вскоре он 
получил следующий ответ:

« Преподобному.. .

Дорогой друг! В подлинности «письма заключенного» сомневаться но приходится. 
«Уильяме», которому оно было адресовано, сидел в тюрьме несколько месяцев, 
ожидая суда и объявил о своем обращении на путь истины, а преподобный мистер Н. 
— капеллан тюрьмы — весьма верил в искренность этого обращения, поскольку можно 
доверять в таком случае.

Письмо это было переслано одной нашей даме — учительнице воскресной школы — 
самим Уильямсом или, возможно, капелланом тюрьмы. Она была очень огорчена, что 
письмо получило такую огласку, так как это могло показаться нарушением доверия 
или оскорбить Уильямса. Что касается опубликования в печати, то дать на это 
разрешение я не могу; хотя, если будут выпущены имена и названия городов и 
особенно если письмо будет напечатано за границей, — вы, пожалуй, можете взять 
на себя ответственность за его опубликование.

Это замечательное письмо, и ни один гений христианского мира, тем более человек,
 не осененный благодатью божией, написать его не мог. Оно — проявление 
благодати в сердце человеческом, в падшем, грешном сердце, и тем самым