| |
Джентльмен рассказал следующее:
«Много враждовало здесь между собою семей в старые годы, но, сдается мне,
худшая вражда была между Дарнеллами и Уотсонами. Никто уж не знает, из-за чего
началась первая ссора, — так давно все было. Ни Дарнеллы, ни Уотсоны теперь не
помнят причины этой ссоры, если даже кто-нибудь из них жив, в чем я сомневаюсь.
Все началось, говорили, из-за какой-то коровы или лошади, — словом, из-за
сущего пустяка. Дело было нe в деньгах: обе семьи были очень богаты. Можно бы
легко все уладить, — а вот не вышло. Наговорили друг другу грубостей, — уж тут
смоешь обиду только кровью. И эта лошадь или корова обошлась в пятьдесят лет
убийств и увечий! Каждый год кого-нибудь да убьют то с одной стороны, то с
другой; и когда одно поколение истреблено было, сыновья продолжали вражду да
еще раздували ее. И все шло точно так, как я уже сказал: они то и дело убивали
друг друга из года в год, словно соблюдали какой-то священный обычай, пока
совершенно не забыли, с чего все началось. Где бы Дарнелл ни поймал Уотсона а
Уотсон — Дарнелла, уж один из них должен был пострадать — вопос был только, кто
кого одолеет. Один мог уложить другого иногда иа глазах у всей его семьи. Они,
правда, не охотились друг за другом, но уж если столкнутся, так сразу открывали
огонь. Мужчины убивали мальчиков, мальчики — взрослых мужчин. Один мужчина
застрелил двенадцатилетнего мальчонку: набрел на него в лесу и не дал ему
оглянуться; а кабы он дал ему оглянуться, так мальчик пристрелил бы его самого.
Обе семьи числились за одним приходом (тут все люди верующие), и в течение всей
этой пятидесяти- или шестидесятилетней передряги оба семейства каждое
воскресенье ходили в одну и ту же церковь. Они жили по обе стороны пограничной
линии. Церковь стояла на пристани «Компромисс». Половина церкви — один придел —
была в Кентукки, а вторая половина — в Теннесси. По воскресеньям можно было
видеть, как оба семейства подъезжали к церкви, все в воскресных нарядах, и
мужчины, и женщины и дети; как они гуськом проходили по приделу и рассаживались
спокойно и чинно: одна компания на теннессийской стороне церкви, а другая — на
кентуккийской; мужчины и мальчики прислоняли ружья к стенке, чтоб они были иод
рукой, а потом все набожно складывали руки в молитве и благодарениях небу; хотя,
говорят, тот из мужчин, который был ближе к выходу, не опускался на колени
вместе со всей семьей, — он словно бы на часах стоял. Я-то не знаю, никогда в
жизни сам в этой церкви не был, но так всегда рассказывали.
Лет двадцать или, может, двадцать пять тому назад одного девятнадцатилетнего
юношу поймали люди из враждебного семейства и убили его. Не помню, которые
именно — Дарнеллы или Уотсоны, или еще кто-нибудь из враждовавших; но, во
всяком случае, юноша ехал верхом к пароходу, который в это время стоял у
пристани, и первое, что он увидел, была группа его врагов. Он спрыгнул и
спрятался за поленницей дров, но они окружили его и начали стрелять; он стал
отстреливаться, но они скакали, орали и палили изо всех сил. Кажется, он
некоторых из них ранил, но они его обступили и загнали в реку; он поплыл по
течению, а они поскакали вдоль берега и не переставали стрелять, и на берег его
вынесло уже мертвым. Мне об этом рассказал Уинди Маршалл, — он сам все видел.
Он был капитаном на стоявшем там пароходе.
Несколько лет тому назад ряды Дарнеллов так поредели, что старик Дарнелл с
двумя сыновьями решил уехать отсюда. Они хотели сесть на пароход как раз у
острова 10; но Уотсоны пронюхали это дело и прибыли в ту минуту, когда оба
молодые Дарнелла шли по трапу об руку со своими женами. Началась битва, и
дальше уж они не двинулись — обоих убили. А потом старый Дарнелл впутался в
ссору с человеком, который переправлял паром, и этому самому паромщику
досталось, да еще как! — он тут же и помер. А его товарищи изрешетили старика
Дарнелла, осыпали его градом пуль и прикончили».
Джентльмен, рассказывавший мне эту историю, воспитанный в довольстве и холе,
был человек со способностями и учился в колледже. Причиной простонародных
оборотов, которые попадались в его речи, было не невежество, а просто привычная
небрежность. Конечно эта привычка встречается не у всех образованных жителей
Запада, но большинство — в маленьких поселках, если не в больших городах —
говорит настолько неправильно, что нельзя не заметить и не удивиться. Я слышал,
как уроженец Запада, которого в любой стране причилили бы к самым образованным
людям, сказал: «Ничего, для меня это — никакая не разница». При разговоре
присутствовала постоянная жительница этих мест, и на нее это не произвело ни
малейшего впечатления. Впоследствии, когда ей сказали об этом, она вспомнила
такой факт, но созналась, что ошибка тогда не резанула ей слух, — признание,
которое заставляет думать, что, если образованные люди могу слушать столь
кощунственные ошибки таких же образованных людей и не замечать их, значит это
преступление вполне для них привычно — настолько привычно, что у них слух
притупился и уже не восприимчив, не чувствителен к таким оскорблениям его.
Никто на свете не говорит безукоризненно правильно, никто не пишет
безукоризненно — ни на этом, ни на том свете (чему свидетелем священное
писание), — поэтому несправедливо требовать грамматического совершенства от
жителей долины Миссисипи, но и от них и от других людей можно требовать, чтобы
они сознательно и нарочито не коверкали свою речь.
У острова 10 я нашел большие перемены на реке. На моей памяти остров был мили в
|
|
