Сорок раненых были положены на тюфяки на полу большого общественного здания; 
среди них был и Генри. Каждый день туда приходили мемфисские дамы с цветами, 
фруктами, со всякими деликатесами и лакомствами и оставались там ухаживать за 
ранеными. Все врачи и студенты-медики несли дежурство, а остальное население 
города поставляло деньги и все, что было нужно, — Мемфис хорошо умел проявлять 
заботу о потерпевших, потому что много раз несчастья вроде катастрофы с 
«Пенсильванией» случались поблизости от него, и этот город, больше, чем все 
другие города на реке, приобрел опыт в благородной роли милосердного 
самаритянина.

Когда я вошел в огромное помещение, то увидел неожиданное и странное зрелище. 
Два длинных ряда распростертых фигур — больше сорока человек, — и у ка— ждой 
фигуры вместо головы и лица бесформенный комок бинтов и ваты. Страшная это была 
картина! Я дежурил там шесть дней и шесть ночей, — и это было очень тяжелое 
испытание. Каждый день повторялась одна и та же, особенно гнетущая процедура: 
перенесение безнадежных в отдельную комнату. Это делалось для того, чтобы 
душевное состояние других больных серьезно не пострадало при виде предсмертной 
агонии одного из их числа. Обреченного всегда уносили по возможности бесшумно, 
и носилки всегда были скрыты от глаз стеной служителей; но все равно каждый 
знал, что означает эта группа наклонившихся фигур, приглушенные шаги и 
замедленные движения. Все глаза неотрывно следили за процессией, и, словно зыбь 
на воде, навстречу ей пробегала дрожь.

Я видел, как многих несчастных уносили в «комнату смерти», и потом больше я их 
не видел. Но нашего старшего помощника уносили туда не раз. Раны его были 
ужасны, но особенно ожоги. Он до пояса был замотан в вату, пропитанную льняным 
маслом, и никак не походил на человеческое существо. От страшной боли он часто 
начинал бредить и кричать, а иногда просто визжать. Потом наступала полная 
прострация, и вдруг в его воспаленном мозгу огромная палата превращалась в 
палубу, а сиделки — в команду парохода. он с трудом приподымался и начинал 
орать: «Шевелись, шевелись, вы, каменные бабы, улитки пузатые, факельщики! Вы 
что же, целые сутки собираетесь выгружать эту горсточку груза?» — и подкреплял 
этот взрыв умопомрачительным извержением ругани; и ничто не могло остановить 
поток, пока вулкан не иссякал. Иногда, когда на него находили такие припадки, 
он срывал с себя клочьями вату, обнажая свое обваренное тело. Это было ужасно. 
Для других это, конечно, тоже было вредно — и его крики, и выставление ран 
напоказ, — поэтому доктора пытались дать ему для успокоения морфий. Но и в 
полном сознании и в бреду он отказывался принимать лекарство. Он говорил, что 
его жену это предательское зелье убило, и он скорее умрет, чем согласится его 
принять. Он подозревал, что доктора подмешивают морфий в его другие лекарства и 
в воду, и ничего в рот не брал. Как-то пробыв без воды два изнурительных дня, 
он взял кружку в руки: вид прозрачной влаги и муки жажды искушали его свыше сил.
 Но он овладел собой, вылил воду и после этого не разрешал больше подносить ему 
кружку. Три раза я видел, как его уносили в «комнату смерти» без чувств, но 
каждый раз он оживал, проклинал тех, кто за ним ухаживал, и требовал нести его 
обратно. Он выжил и снова стал помощником капитана на корабле.

Но он был единственный, кто отправился в «ком— пату смерти» и возвратился живым.
 Доктор Пейтон, один из главных врачей, одаренный всеми качествами, которые 
создают человеку высокую и почетную репутацию, сделал все, что глубокие знания 
и искусная руна могли сделать для Генри; но, как писали газеты с самого начала, 
его раны были смертельны. Вечером на шестой день он стал бредить давнишними 
событиями, и его обессилевшие пальцы начали «обирать одеяло». Его час пробил: 
мы отнесли бедного мальчика в «комнату смерти».



Глава XXI. ОТРЫВОК ИЗ МОЕЙ БИОГРАФИИ

Прошел положенный срок — я получил диплом. Я стал настоящим лоцманом. Сначала я 
поступал на случайные места, но так как катастроф не бывало, то временные 
должности вскоре сменились солидными, постоянными, прочными местами. Все шло 
гладко и благополучно, и я предполагал, я надеялся, что проведу на реке остаток 
своих дней и умру у штурвала, когда моя земная миссия будет окончена. Но тут 
пришла война, торговля приостановилась, и прекратилась моя работа.

Мне пришлось искать другого заработка. Я стал рудокопом в серебряных копях 
Невады; потом газетным репортером; потом золотоискателем в Калифорнии; потом 
репортером в Сан-Франциско; потом специальным корреспондентом на Сандвичевых 
островах; потом разъездным корреспондентом в Европе и на Востоке; потом 
носителем факела просвещения на лекторских подмостках, — и наконец я стал 
книжным писакой и непоколебимым столпом среди других столпов Новой Англии.

В этих немногих словах я охватил те медленно протекшие годы — двадцать один год,
 — которые приходили и уходили с тех пор, как я в последний раз выглянул в окно 
лоцманской рубки.

Теперь будем продолжать.