обходить ее кругом, и лежит, растянувшись во всю длину, зажмурив глаза и 
пошевеливая ушами, а поросята сосут ее, и вид у нее такой довольный, будто ей 
за это жалованье платят. А лодырь уж тут как тут и орет во все горло:

– Эй, пес! Возьми ее, возьми!

Свинья улепетывает с оглушительным визгом, а две-три собаки треплют ее за уши, 
и сзади ее догоняют еще дюжины тричетыре; тут все лодыри вскакивают с места и 
смотрят вслед, пока собаки не скроются из виду; им смешно, и вообще они очень 
довольны, что вышел такой шум. Потом они опять устраиваются и сидят до тех пор, 
пока собаки не начнут драться. Ничем нельзя их так расшевелить и порадовать, 
как собачьей дракой, разве только если смазать бездомную собачонку скипидаром и 
поджечь ее или навязать ей на хвост жестянку, чтоб она бегала, пока не околеет.

На берегу реки некоторые домишки едва лепились над обрывом, все кривые, 
кособокие, – того и гляди, рухнут в воду. Хозяева из них давно выехали. Под 
другими берег обвалился, и угол дома повис в воздухе. Люди еще жили в этих 
домах, но это было довольно опасно: иногда вдруг разом сползала полоса земли с 
дом шириной. Случалось, что начинала оседать полоса берега в целую четверть 
мили шириной, оседала да оседала понемножку, пока наконец, как-нибудь летом, 
вся не сваливалась в реку. Таким городам, как вот этот, приходится все время 
пятиться назад да назад, потому что река их все время подтачивает.

Чем ближе к полудню, тем все больше и больше становилось на улицах подвод и 
лошадей. Семейные люди привозили с собой обед из деревни и съедали его тут же, 
на подводе. Виски тоже выпито было порядком, и я видел три драки. Вдруг кто-то 
закричал:

– Вот идет старик Богс! Он всегда приезжает из деревни раз в месяц, чтобы 
нализаться как следует. Вот он, ребята!

Все лодыри обрадовались; я подумал, что они, должно быть, привыкли потешаться 
над этим Богсом. Один из них заметил:

– Интересно, кого он нынче собирается исколотить и стереть в порошок? Если б он 
расколотил всех тех, кого собирался расколотить за последние двадцать лет, 
то-то прославился бы!

Другой сказал:

– Хорошо бы, старик Богс мне пригрозил, тогда бы я уж знал, что проживу еще лет 
тысячу.

Тут этот самый Богс промчался мимо нас верхом на лошади, с криком и воплями, 
как индеец:

– Прочь с дороги! Я на военной тропе, скоро гроба подорожают!

Он был здорово выпивши и едва держался в седле; на вид ему было за пятьдесят, и 
лицо у него было очень красное. Все над ним смеялись, кричали ему что-то и 
дразнили его, а он отругивался, говорил, что дойдет и до них очередь, тогда он 
ими займется, а сейчас ему некогда. Он приехал в город для того, чтобы убить 
полковника Шерборна, и девиз у него такой: «Сперва дело, а пустяки потом».

Увидев меня, он подъехал поближе и спросил:

– Ты откуда, мальчик? К смерти приготовился или нет?

Потом двинулся дальше. Я было испугался, но какой-то человек сказал:

– Это он просто так; когда напьется, он всегда такой. Первый дурак во всем 
Арканзасе, а вовсе не злой, – мухи не обидит ни пьяный, ни трезвый.

Богс подъехал к самой большой из городских лавок, нагнулся, заглядывая под 
навес, и крикнул:

– Выходи сюда, Шерборн! Выходи, давай встретимся лицом к лицу, обманщик! Ты мне 
нужен, собака, и так я не уеду, вот что!

И пошел и пошел: ругал Шерборна на чем свет стоит, говорил все, что только на 
ум взбредет, а вся улица слушала и смеялась и подзадоривала его. Из лавки вышел 
человек лет этак пятидесяти пяти, с гордой осанкой, и одет он был хорошо, лучше 
всех в городе; толпа расступилась перед ним и дала ему пройти. Он сказал Богсу 
очень спокойно, с расстановкой:

– Мне это надоело, но я еще потерплю до часу дня. До часу дня – заметьте, но не 
дольше. Если вы обругаете меня хотя бы один раз после этого, я вас отыщу где 
угодно.

Потом он повернулся и ушел в лавку. Толпа, видно, сразу протрезвилась: никто не