– Папа.

Это меня утешило. Значит, она еще не умирает. Я послал за серным раствором и 
сам смастерил ингалятор, ибо, когда Сэнди или ребенок больны, я не сижу без 
дела, ожидая врача. Я умею ухаживать за ними, у меня большой опыт. Наша дочка 
большую часть своей жизни провела у меня на руках, и я умел ее успокоить и 
осушить слезы у нее на ресницах, даже когда мать не знала, что с нею делать.

Сэр Ланселот в парадных доспехах проходил в это время через главную залу, 
направляясь в торговую палату; он был председателем торговой палаты, – 
должность эту он купил у сэра Галахада, ибо торговая палата состояла теперь из 
рыцарей Круглого Стола, а Круглый Стол служил для деловых заседаний. Место за 
этим столом стоило… вы никогда не поверите, если я назову вам цифру, поэтому 
нет смысла ее называть. Сэр Ланселот был биржевик, владел частью акций новой 
железнодорожной линии и как раз сегодня собирался играть на понижение[37 - Игра 
на повышение и на понижение – биржевые спекуляции, состоящие в искусственном 
изменении курса (стоимости) акций.]. Но что из этого? Он оставался прежним 
Ланселотом. Заглянув мимоходом в раскрытую дверь и увидав, что его любимица 
больна, он сразу забыл все: пусть там идет игра на повышение, пусть там идет 
игра на понижение – ему все равно, он останется с маленькой Алло-Центральной, 
даже если бы это стоило ему всего состояния. И он остался. Он швырнул свой шлем 
в угол и через минуту уже кипятил на спиртовке воду; тем временем Сэнди 
устроила над люлькой навес из одеяла: все было готово для ингаляции.

Сэр Ланселот пускал пар; мы с ним подбавили в кастрюльку негашеной извести, 
карболки и молочной кислоты, и целебный пар по трубке пошел под одеяло, в 
люльку. Мы стояли с ним по обе стороны люльки, как часовые. Сэнди успокоилась и 
была так нам благодарна, что набила две толстые папиросы тертой ивовой корой и 
позволила нам курить, заявив, что в люльку дым не проникает, а она любит, когда 
курят, так как из всех дам страны она первая увидела курильщика. Поистине 
умилительно было видеть сэра Ланселота, в благородных доспехах, сидящего возле 
детской постельки. Красивый он был мужчина и добрый человек и, конечно, мог бы 
сделать счастливыми жену и детей. Но Гиневра… впрочем, стоит ли скорбеть о том, 
что уже сделано и чему нельзя помочь.

Мы дежурили с ним по очереди три дня и три ночи, пока не миновала опасность; 
тогда он взял малютку на руки и поцеловал ее, – и перья его шлема склонились 
над ее золотой головкой, – потом осторожно передал ее Сэнди и величаво 
проследовал через главную залу между двумя рядами восхищенных воинов и слуг. И 
ничто не подсказало мне, что я вижу его в последний раз! Боже, как тяжко жить 
на этом свете!

Доктора объявили, что девочку нужно увезти, если мы хотим вернуть ей здоровье и 
силу. Ей необходим морской воздух. Мы взяли военный корабль и свиту в двести 
пятьдесят человек и отправились в плаванье. Через две недели мы пристали к 
французскому берегу, и доктора посоветовали нам здесь остановиться. Королек 
этой области предложил нам свое гостеприимство, которым мы охотно 
воспользовались. Жил он не очень удобно, но, перенеся кое-что с корабля, мы 
отлично устроились в его нелепом старом замке.

В конце месяца я послал корабль домой – за продовольствием и новостями. Через 
три или четыре дня он должен был вернуться. В числе других новостей я ждал 
известий о результатах еще одного из моих экспериментов. Мой план заключался в 
том, чтобы заменить турниры чем-нибудь, что могло бы занять моих рыцарей без 
вреда для окружающих, служить выходом для избытка их энергии и в то же время 
поддержать лучшее, что в них было, – благородный дух соревнования. Я создал из 
них группу игроков, которых тренировал в тиши, и теперь приближался день их 
первого публичного выступления.

Мой эксперимент называется игрой в бейсбол. Чтобы сразу ввести в моду эту игру 
и поставить ее на недосягаемую для критики высоту, я подбирал игроков в мои 
первые две девятки не по способностям, а по знатности, – каждый рыцарь, 
участвовавший в игре, был владетельной особой. Подобного народа вокруг Артура 
было всегда сколько угодно. Там нельзя было швырнуть камешек, чтобы не угодить 
в какого-нибудь короля. Разумеется, о том, чтобы эти господа сняли с себя 
доспехи, не могло быть и речи, они даже купались в доспехах. Уж и за то спасибо,
 что они согласились внести некоторое различие в свои доспехи, чтобы можно было 
отличить одну команду от другой. Так, одна команда носила кольчуги в виде 
фуфаек, а другая – латы из моей новой бессемеровской стали. Их упражнения на 
поле были фантастичны до крайности. Они никогда не убегали от мяча, а поджидали 
его на месте, и мяч отскакивал от бессемеровской стали на полтораста ярдов. А 
когда игрок с разбегу кидался наземь и полз на брюхе за мячом, было похоже, 
будто броненосец входит в порт. Вначале я назначил судьями лиц незнатного 
происхождения, но от этого пришлось отказаться. Угодить моим командам было не 
легче, чем любой другой бейсбольной команде. Первое решение судьи обычно 
оказывалось и последним: его разрубали пополам, и друзья относили труп на 
носилках. Когда заметили, что ни один судья не переживает игру, судейская 
должность стала непопулярной, и я был вынужден назначать в судьи людей, чье 
звание и высокое положение в государстве служили бы им защитой.