дворянской крови и хоронит без почестей первых – после бога – творцов этого 
мира: Гутенберга, Уатта, Аркрайта, Уитни, Морзе, Стефенсона, Белла.

Между тем король как следует нагрузился, и, так как разговор шел не о битвах, 
победах и поединках, на него напала сонливость, и он ушел всхрапнуть. Миссис 
Марко убрала со стола, поставила возле нас бочонок с пивом и ушла, чтобы 
где-нибудь в уединении пообедать тем, что осталось после нас, а мы заговорили о 
том, что ближе всего сердцам людей нашего склада, – о делах и заработках 
конечно. На первый взгляд казалось, что дела здесь идут прекрасно, в этом 
маленьком вассальном королевстве, где правил король Багдемагус, – прекрасно по 
сравнению с тем, как идут они в том краю, где правил я. Здесь процветала 
система протекционизма, в то время как мы мало-помалу двигались к свободной 
торговле и прошли уже в этом направлении около половины пути. Разговаривали 
только Даули и я, остальные жадно слушали. Даули, разгорячась и чувствуя 
преимущество на своей стороне, стал задавать мне вопросы, которые, по его 
мнению, должны были меня сокрушить и на которые действительно не легко было 
ответить:

– А какое жалованье, брат, получает в твоей стране управляющий, дворецкий, 
конюх, пастух, свинопас?

– Двадцать пять мильрейсов в день; иначе говоря, четверть цента.

Лицо кузнеца засияло от удовольствия. Он сказал:

– У нас они получают вдвое! А сколько зарабатывают ремесленники – плотник, 
каменщик, маляр, кузнец?

– В среднем пятьдесят мильрейсов; полцента в день.

– Хо-хо! У нас они зарабатывают сто! У нас хороший ремесленник всегда может 
заработать цент в день! Я не говорю о портных, но остальные всегда могут 
заработать цент в день, а в хорошие времена и больше – до ста десяти и даже до 
ста пятнадцати мильрейсов в день. Я сам в течение всей прошлой недели платил по 
сто пятнадцати. Да здравствует протекционизм, долой свободу торговли!

Его лицо сияло, как солнце. Но я не сдался. Я только взял свой молот для 
забивания свай и в течение пятнадцати минут вбивал кузнеца в землю, да так, что 
он весь туда ушел, даже макушка не торчала. Вот как я начал.

Я спросил:

– Сколько вы платите за фунт соли?

– Сто мильрейсов.

– Мы платим сорок. Сколько вы платите за баранину и говядину в те дни, когда 
едите мясо?

Намек попал в цель: кузнец покраснел.

– Цена меняется, но незначительно; скажем, семьдесят пять мильрейсов за фунт.

– Мы платим тридцать три. Сколько вы платите за яйца?

– Пятьдесят мильрейсов за дюжину.

– Мы платим двадцать. Сколько вы платите за пиво?

– Пинта стоит восемь с половиной мильрейсов.

– Мы платим четыре; двадцать пять бутылок на цент. Сколько вы платите за 
пшеницу?

– Бушель стоит девятьсот мильрейсов.

– Мы платим четыреста. Сколько у вас стоит мужская куртка из сермяги?

– Тринадцать центов.

– А у нас шесть. А платье для жены рабочего или ремесленника?

– Мы платим восемь центов четыре милля.

– Вот, обрати внимание на разницу: вы платите за него восемь центов и четыре 
милля, а мы всего четыре цента.

Я решил, что пора нанести удар. Я сказал:

– Теперь погляди, дорогой друг, чего стоят ваши большие заработки, которыми ты