офицерскую должность; я только сказал мимоходом, что кандидатов нужно 
подвергнуть суровому и строгому экзамену; а про себя решил потребовать от них 
таких военных знаний, какими могут обладать только слушатели моей Военной 
академии. Напрасно не выработал я программу испытаний до своего отъезда: мысль 
о создании постоянной армии так захватила короля, что он не в силах был ждать и,
 не откладывая, сам принялся за дело и составил такую программу испытаний, 
какую способен был составить.

Мне не терпелось познакомиться с ней и доказать, насколько она хуже той, 
которую я сам собирался предъявить экзаменационной комиссии. Я осторожно 
намекнул об этом королю и сразу разжег его любопытство. Едва комиссия собралась,
 явился и я вслед за королем, а вслед за нами явились кандидаты. Один из этих 
кандидатов был молодой блестящий слушатель моей Военной академии, прибывший в 
сопровождении двух профессоров.

Увидев комиссию, я не знал, плакать ли мне, или смеяться. В ней 
председательствовал главный герольдмейстер! Двое членов были начальниками 
отделений в его департаменте; и все трое, разумеется, были попами, – все 
чиновники, умевшие читать и писать, были попами.

Из учтивости ко мне моего кандидата вызвали первым, и глава комиссии с 
официальной торжественностью стал задавать ему вопросы:

– Имя?

– Мализ.

– Чей сын?

– Уэбстера.

– Уэбстер… Уэбстер… Гм… Что-то не припомню такой фамилии. Звание?

– Ткач.

– Ткач! Господи, спаси нас!

Король был потрясен до глубины души, один член комиссии упал в обморок, другой, 
казалось, вот-вот упадет.

Председатель опомнился и, негодуя, сказал:

– Довольно. Вон отсюда!

Но я воззвал к королю. Я умолял его допустить моего кандидата к экзаменам. 
Король соглашался, но комиссия, состоявшая из столь знатных особ, просила 
короля избавить ее от унижения экзаменовать сына ткача. Я знал, что 
экзаменовать его они все равно не могут, так как сами ничего не знают, а потому 
присоединился к их просьбам, и король возложил эту обязанность на моих 
профессоров. У меня заранее была приготовлена классная доска, я велел ее внести,
 и представление началось. Приятно было слушать, как бойко мой юноша излагал 
военную науку, как подробно рассказывал он о битвах и осадах, о снабжении и 
переброске войск, о минах и контрминах, о тактике и стратегии отдельных частей 
и крупных соединений, о сигнальной службе, о пехоте, кавалерии, артиллерии, об 
осадных орудиях, полевых орудиях, о винтовках, о ружьях крупного и мелкого 
калибра, о револьверах, – а эти болваны слушали и не понимали ни одного слова; 
приятно было смотреть, как он вычерчивает мелом на доске математические 
головоломки, которые поставили бы в тупик и ангелов, как легко и просто 
рассказывает он о затмениях, о кометах, о солнцестояниях, о созвездиях, о 
полуденном времени, о полночном времени, об обеденном времени, обо всем, что 
только есть над облаками и под облаками годного для того, чтобы извести и 
замучить врага и заставить его пожалеть, что ему вздумалось напасть на вас; и 
когда он, наконец, кончил и, отдав честь по-военному, отошел в сторону, я с 
гордостью обнял его, а остальные были потрясены, уничтожены и смотрели на него, 
как пьяные. Я решил, что дело в шляпе и большинством голосов пройдем мы.

Образование – великая вещь! Когда этот самый юноша явился в мою Военную 
академию, он был так невежествен, что на мой вопрос: «Как должен поступить 
старший офицер, если во время боя под ним убьют лошадь?» – наивно ответил:

– Встать и почиститься.

Следующим вызвали одного из молодых дворян. Я решил сам задавать ему вопросы. Я 
спросил:

– Умеете ли вы, ваше сиятельство, читать?

Он весь вспыхнул от негодования и гневно выпалил:

– Вы принимаете меня за псаломщика? Кровь, текущая в моих жилах, не потерпит…