в течение всей жизни от голода, холода, оскорблений, жестокости и сердечной 
муки? Что такое мгновенная смерть от молнии по сравнению с медленной смертью на 
костре? Все жертвы того красного террора, по поводу которых нас так усердно 
учили проливать слезы и ужасаться, могли бы поместиться на одном городском 
кладбище; но вся Франция не могла бы вместить жертв того древнего и подлинного 
террора, несказанно более горького и страшного; однако никто никогда не учил 
нас понимать весь ужас его и трепетать от жалости к его жертвам.

Эти бедные мнимо свободные люди, разделившие со мной завтрак и беседу, столь 
смиренно чтили короля, церковь и знать, что худшего не мог бы пожелать им и их 
злейший враг. Мне было смешно и грустно смотреть на них. Я спросил их, могут ли 
они представить себе народ, который, обладая правом свободного выбора, выбрал 
бы в правители одну семью, с тем чтобы ее потомки во веки веков властвовали над 
ним, независимо от того, будут ли они даровитыми людьми или болванами, и с тем, 
чтобы никакая другая семья, в том числе и семья избирателя, никогда не могла бы 
уже достичь такого могущества; а также выбрал бы несколько сотен семейств с тем,
 чтобы вознести их на головокружительную высоту и украсить оскорбительными для 
других, передающимися по наследству почестями и привилегиями, и с тем, чтобы 
все остальные семьи в стране, в том числе и семьи избирателя, этих почестей и 
привилегий были лишены?

Они выслушали меня равнодушно и ответили, что ничего этого не знают, что 
никогда об этом не думали и что они не могут вообразить себе страну, в которой 
народ имеет право высказывать свое мнение о делах государственных. Я ответил, 
что видел один такой народ и что он не потеряет своих прав до тех пор, пока не 
введет у себя единую господствующую церковь. Они опять выслушали меня 
равнодушно. Но вдруг один из них посмотрел мне в лицо и попросил повторить то, 
что я сказал, повторить медленно, чтобы он мог понять. Я повторил. Он скоро 
понял меня, стукнул кулаком и заявил, что, по его мнению, народ, имеющий право 
выбора, никогда добровольно не опустится в такую грязь и что ограбить народ, 
отняв у него право выбора, – тягчайшее из всех преступлений.

Я сказал себе:

– Вот это человек. Будь у меня побольше таких, я добился бы благоденствия этой 
страны и доказал бы свою верность ей, коренным образом изменив всю систему 
правления.

Видите ли, я понимаю верность как верность родине, а не ее учреждениям и 
правителям. Родина – это истинное, прочное, вечное; родину нужно беречь, надо 
любить ее, нужно быть ей верным; учреждения же – нечто внешнее, вроде одежды, а 
одежда может износиться, порваться, сделаться неудобной, перестать защищать 
тело от холода, болезни и смерти. Быть верным тряпкам, прославлять тряпки, 
преклоняться перед тряпками, умирать за тряпки – это глупая верность, животная 
верность, монархическая, монархиями изобретенная; пусть она и останется при 
монархиях. А я родом из Коннектикута, в конституции которого сказано, что «вся 
политическая власть принадлежит народу и все свободные правительства 
учреждаются для блага народа и держатся его авторитетом; и народ имеет 
неоспоримое и неотъемлемое право во всякое время изменять форму правления, как 
найдет нужным».

С этой точки зрения, гражданин, который видит, что политические одежды его 
страны износились, и в то же время молчит, не агитирует за создание новых одежд,
 не является верным родине гражданином, – он изменник. Его не может извинить 
даже то, что он, быть может, единственный во всей стране видит изношенность ее 
одежд. Его долг – агитировать несмотря ни на что, а долг остальных – голосовать 
против него, если они с ним не согласны.

И вот я попал в страну, где право высказывать свой взгляд на управление 
государством принадлежало всего лишь шести человекам из каждой тысячи. Если бы 
остальные девятьсот девяносто четыре выразили свое недовольство образом 
правления и предложили изменить его, эти шесть «избранных» содрогнулись бы от 
возмущения – какая низость, какая бесчестность, какая черная измена! Иными 
словами, я был акционером компании, девятьсот девяносто четыре участника 
которой вкладывают все деньги и делают всю работу, а остальные шестеро, избрав 
себя несменяемыми членами правления, получают все дивиденды. Мне казалось, что 
девятьсот девяносто четыре, оставшиеся в дураках, должны перетасовать карты и 
снова сдать их. Меня подмывало сложить с себя высокий сан Хозяина, поднять 
восстание и превратить его в революцию, но я знал, что если какой-нибудь Джек 
Кэд или Уот Тайлер[23 - Джек Кэд – ирландец, возглавивший восстание английского 
мелкого дворянства и крестьян против крупных феодалов и королевской 
администрации (1450); Уот Тайлер – вождь крупного крестьянского восстания в 
Англии (1381).] попытается начать революцию, не подготовив предварительно своих 
сподвижников, он непременно будет обречен на неудачу. А я не привык к неудачам. 
Поэтому «перетасовка карт», которую я задумал, была совсем не кэд-тайлеровского 
сорта.

И не о крови, не о восстании говорил я с тем человеком, который сидел против 
меня в толпе угнетенных и невежественных двуногих баранов, жуя черный хлеб; нет,
 я отвел его в сторону и поговорил с ним совсем о другом. Когда я кончил, я