.

— Отец! Отец! — раздался голос Антона.

Аука бросился на этот голос.

Антон, стоя на коленях, целовал лицо связанного светловолосого человека, а его 
дрожащие руки в это время пытались развязать ремни, стягивавшие руки пленника. 
Аука достал свой нож и стал помогать другу, разрезая ремни.

Остальные, кто успел тоже спуститься в ущелье, не обратили никакого внимания на 
эту трогательную сцену, потому что их взгляды были прикованы и двум корчащимся 
и дергающимся опаленным фигурам, уже наполовину трупам, издающим 
душераздирающие вопли. Кто-то, движимый состраданием, попытался было прийти им 
на помощь, но тут раздался голос Отца-Ягуара:

— Отойдите! Они должны получить по заслугам!

И, отвернувшись от негодяев, Хаммер бросился к Энгельгардту, обнял его, потом 
подошел к доктору и Фрицу, которых ребята уже тоже успели освободить от пут, и 
с притворным гневом произнес:

— Какого черта вы опять путаетесь у нас в ногах! Ну почему вам не сидится на 
месте? Неужели даже ваш дорогой мегатерий, такой гигантский и такой 
доисторический, не может вас удержать?

— А вот не может! — ответил ему задорно Фриц. — Пока по этой земле ходят 
гигантские мерзавцы.

— Но не вы их изловили, а опять они вас!

Но находчивого слугу доктора было не так-то легко смутить.

— С нашей стороны это была только игра в поддавки, — ответил он, — мы сделали 
все для того, чтобы они взяли нас в плен, притащили сюда и погибли сами в 
адском огне, что давно заслужили.

— Послушай, парень, да ты, никак, вздумал мне голову морочить?

— Герр Хаммер, я же родом из Штралау на Руммельсбургском озере, если вы не 
забыли об этом. А если забыли, спросите об этом у моего господина, правда, не 
знаю, помнит ли он хоть что-то после того, как имел несчастье провалиться в эту 
злосчастную дыру.

— Да-да, — подтвердил приват-доцент, — Фриц говорит чистую правду, — земля 
поплыла подо мной, я потерял точку опоры и…

— Вы все-таки на редкость нелепый человек, — перебил его Хаммер. — Любую вещь, 
по-латыни «рес», все, что угодно, вы можете перевернуть с ног на голову. Мое 
терпение, по-латыни «плакабилитас» [91 - Placabilitas — склонность к примирению,
 отходчивость (лат.).], или «клеменциа» [92 - Clementia — ласковость, 
снисходительность, кротость, мягкосердечие (лат.).], а также «мансуэтудо» [93 - 
Mansuetudo — кротость, мягкость (лат.).], по отношению к вам иссякло. Видеть 
вас больше не хочу, знать не желаю!

Моргенштерн как стоял с открытым ртом, словно на него напал столбняк, когда 
Хаммер оборвал его на полуслове, так и остался стоять, только теперь он онемел 
по другой причине: Отец-Ягуар, оказывается, знал латынь!

А тот, довольный произведенным эффектом, весело расхохотался, дав понять, что 
его гневная тирада от начала до конца — дружеский розыгрыш.

Тем временем огонь на одежде гамбусино и эспады был все же погашен, и теперь 
они, жалкие, терзаемые невыносимой болью, беспомощно озирались, вглядываясь в 
лица своих врагов-спасителей, но все же врагов, на снисхождение которых, знали 
они, им рассчитывать не приходилось, ни одного самого ничтожного шанса у них на 
это не имелось.

— Бенито Пахаро, узнаешь ли ты меня на этот раз? — спросил гамбусино, еле 
сдерживая гнев, Карлос Хаммер.

— Да, — ответил тот сдавленным голосом, задыхаясь от дыма. — Я убийца твоего 
брата. Застрели меня… Но как можно скорее!

— Это было бы слишком большой милостью для тебя. Сколько загубленных 
человеческих жизней на твоей совести? Только вчера ты убил троих. Я отомстил за 
смерть брата, а судья тебе — Бог, он справедлив, и я не стану предвосхищать его 
суд. Ты свободен и можешь идти на все четыре стороны.

— Убей меня! Убей! — с истеричной яростью завопил гамбусино.

— Нет!

— Будь ты проклят! Я сам отправлюсь к чертям в преисподнюю!

Дальнейшее произошло в считанные секунды. Пахаро кинулся к Антону, выхватил у 
него из рук двустволку и выстрелил себе в голову. Наповал… Отец-Ягуар 
наклонился к Ауке и тихо сказал ему, указывая на жалкого до безобразия Антонио 
Перильо:

— Это убийца твоего отца. Он — твой.

— Его жизнь принадлежит мне! — воскликнул доктор Моргенштерн, — этот мерзавец 
еще в Буэнос-Айресе покушался на мою жизнь и потом не отказался от планов моего 
убийства, по-латыни «трусидацио».

Но никто не обратил внимания на эти его слова, всех захватила подлинная 
траг