рняка 
заглянул туда. А примерно в двух днях конного перехода вверх по правому берегу 
Репабликан-Ривер расположена одна крупная ферма с обширными земельными угодьями.
 Владелец фермы держит большие табуны лошадей и стада коров. Зовут его Феннер, 
и всякий раз, когда Олд Шурхэнд оказывался в тех краях, он неизменно 
наведывался к этому фермеру. Больше я вам, к сожалению, помочь ничем не могу, 
мистер Шеттерхэнд.

— Да в этом и нет необходимости. Того, что вы сообщили мне, более чем 
достаточно. Можете не сомневаться, что я разыщу моего друга Шурхэнда, как если 
бы вы обрисовали в подробностях каждый шаг предстоящего мне пути.

И, распрощавшись с Уоллесом, я покинул его дом.

Когда пришло время отправляться на пристань, я попросил у матушки Тик счет. И 
это оказалось непростительной ошибкой с моей стороны: хозяйка обиделась чуть ли 
не до слез, заявив мне, что считает для себя оскорбительным брать деньги за 
предоставившуюся ей возможность видеть у себя Олд Шеттерхэнда. Я, со своей 
стороны, возразил, что могу считать себя гостем лишь там, куда меня приглашали, 
и что мой характер не позволяет мне принимать в подарок что-либо, за что ей 
самой приходится платить. Она признала мои возражения резонными и тут же 
предложила мне в высшей степени необычную сделку:

— Хорошо! Раз уж вы непременно хотите со мной расплатиться, а я не хочу брать с 
вас деньги, то дайте мне нечто такое, что деньгами не является!

— Что именно?

— Нечто такое, что для меня дороже всяких денег и что я могла бы хранить как 
святыню до конца моих дней: я прошу подарить мне прядь ваших волос!

Я буквально опешил от неожиданности.

— Прядь?.. Прядь? Мою прядь? Я не ослышался? Верно ли я вас понял, матушка Тик?

— Да, да, сэр! Я прошу у вас прядь с вашей головы.

И даже несмотря на полученное подтверждение, я не мог отделаться от мысли, что 
это не более чем шутка. Вот уж действительно удивила! Вообще говоря, у меня на 
голове целые заросли, настоящий девственный лес! Меня, к примеру, можно было 
взять за волосы, что я неоднократно и позволял с собой проделывать, и оторвать 
от земли, не причиняя мне при этом ни малейшей боли. И под стать общей густоте 
моей шевелюры была толщина и прочность каждого отдельного волоса. Когда однажды,
 еще в ученические годы, я доверил их ножницам одного лейпцигского парикмахера, 
то уже после первых попыток справиться с ними он воскликнул в полном изумлении: 
«Да это же не волосы! Это щетина!» И вот теперь матушка Тик надумала просить у 
меня «прядь»! Она бы еще сказала «локон»! Приняв мое удивление за молчаливое 
согласие, хозяйка побежала за ножницами.

— Так вы позволите? — спросила она, вскоре вернувшись и уже выискивая глазами 
место на моей голове, откуда и предстояло извлечь эту самую прядь.

— Ну, если вы это серьезно, матушка Тик, то так и быть, берите!

Я наклонил голову, и алчущая моих волос старушка — а ей было уже за шестьдесят 
— запустила в них свои пальцы. Найдя самый непроходимый участок леса, она 
погрузила концы ножниц в подлесок… шрр! Звук был такой, словно резали 
стеклянные нити. Хозяйка с видом победителя продемонстрировала мне добытую ею 
«прядь» и сказала:

— Сердечное вам спасибо, мистер Шеттерхэнд! Я положу эту прядь в медальон и 
буду показывать каждому моему гостю, который пожелает ее увидеть.

Ее лицо просто сияло от удовольствия, а вот мне стало не слишком весело, когда 
я увидел, что она держала в руке. Нет, это была совсем даже не прядь, а толстый 
пучок волос, из которого получилась бы добрая кисть для маляра! И она еще 
говорит про какой-то медальон! Да