час пришел.

И он достал из-под рубашки сложенный конвертом четырехугольный лоскут 
выдубленной оленьей кожи. Он вручил конверт мне, а сам зашагал в сторону 
кукурузного поля, у края которого теперь стоял белокурый Йозеф. Я видел, как 
индеец взял его за руку и увлек за собой.

Я развернул конверт, внутри которого оказался второй лоскут — на этот раз из 
кожи бизона, протравленной известью и выглаженной так, что она стала не толще 
пергамента. Этот лист был сложен вдвое. Развернув его, я увидел несколько 
человеческих фигурок, нарисованных красной краской и очень похожих на 
изображения с наскальной росписи в Тситсумови, в Аризоне. У меня в руках был 
образец индейской письменности — настолько большая редкость, что я сначала даже 
не подумал о его расшифровке, а поспешил в дом, чтобы показать это бесценное 
сокровище Уиллу Солтерсу. Тот удивленно покачал головой и спросил:

— И это можно прочесть?

— Разумеется!

— Ну, тогда попробуй. Будь это даже наше обычное письмо, я предпочел бы 
сразиться с дюжиной индейцев, чем с тремя буквами. Я никогда не был силен в 
грамматике, а свои собственные письма обычно посылаю адресату прямо так, из 
двустволки. Перо ломается у меня в пальцах, а у чернил прескверный вкус. А уж с 
этими каракулями разбираться — просто кошмар! Да мы с тобой ничего и не 
разглядим в этой лачуге, где вместо окон — две крохотные бойницы.

— Тогда пойдем во двор!

— Ну, пойти я пойду, а уж читать ты будешь сам!

Мы вышли, а женщина осталась в доме. Она успела развести в очаге небольшой 
огонь, чтобы поджарить мясо, которое мы ей отдали.

На улице я тотчас устремил взгляд на красные фигурки в письме, а Солтерс 
поглядел вверх и пробормотал задумчиво:

— Хм! Очень даже странное облако! Никогда еще такого не видел. Что скажешь на 
это?

Я посмотрел на небо. Незаметно было, чтобы облачко увеличилось в размере, 
однако оно приобрело совершенно другой вид. Прежде голубовато-серое, оно теперь 
стало розоватым и светящимся изнутри, казалось, что из него протянулись вниз до 
самого горизонта миллионы и миллионы тончайших матово-золотистых нитей. Эти 
едва видимые волокна не колебались на небосклоне, а оставались абсолютно 
неподвижными, словно крепко привязанными к облаку.

— Ну, что? — спросил меня Уилл.

— Знаешь, мне тоже не приходилось видеть ничего подобного.

— Значит, этот молодой индеец оказался умнее нас, старых степных волков, когда 
говорил про вихрь?

— Не нравится мне все это. Индеец говорил даже про смерч, а это было бы куда 
хуже!

— Будь, что будет, а нам остается только ждать. Надеюсь, в индейских письменах 
ты разберешься лучше, чем в этой чертовой паутине. Ну, как там дела?

— Хм! Сейчас посмотрим! Вот здесь, впереди, нарисовано солнце с идущими кверху 
лучами — видимо, восход солнца или восток. Дальше — четыре всадника. На голове 
у них шляпы — значит, это скорее всего белые. У того, что скачет впереди всех, 
к седлу что-то привязано — по-моему, это какие-то небольшие мешочки. За этими 
четверыми следуют еще двое с перьями на непокрытых головах. Пожалуй, это 
индейские вожди.

— Ну, это все очень просто. А прочесть это ты можешь?

— А это и есть начало. Сперва ведь нужно выучить буквы, а уж потом складывать 
из них слова. Остаются еще несколько маленьких фигурок, нарисованных над 
большими. Над одним индейцем я вижу бизона с раскрытой пастью, от которой 
отходят небольшие черточки. Из пасти может исходить только голос — вероятно, 
имеется в виду ревущий бык. Над головой другого индейца нарисована курительная 
трубка с аналогичными черточками, значит, трубка зажжена, и из нее струится дым.


— Слушай, я так, глядишь, и читать научусь! — перебил меня Солтерс. — Я, 
кажется, припоминаю двух вождей апачей, двух братьев. Одного из них звали 
Ревущий Бизон, и он давно уже мертв, а у второго было прозвище Горящая Трубка, 
потому что он был человек очень мирный и охотно раскуривал с каждым трубку мира.
 Этот вроде бы еще жив.

— Так, видимо, эти двое и имеются в виду! Посмотрим, посмотрим! Над вторым 
белым всадником нарисован глаз с проходящей насквозь чертой. Он либо одноглазый,
 либо слеп на один глаз, либо у него болит глаз. Эй, да это же как раз то самое 
имя, которое ты упоминал раньше — Дурной Глаз! А над третьим белым — кошелек и 
тянущаяся к нему рука, должно быть, это означает кражу!

— Ну конечно! — быстро отозвался Солтерс. — Это Крадущая Рука. Вспомнил! Я 
вспомнил, где я видел этого Роллинса! На севере, в Черных горах, его имя было 
Халлер, и он был капканным вором, за что и получил прозвище Крадущая Рука.

— Ты, наверное, ошибаешься!

— Нет, нет! Крадущая Рука и Дурной Глаз были кузенами или даже родными братьями 
и всегда де