| |
я с ним в
Канаде и полюбил его, как сына. И у меня прямо сердце разрывается, стоит мне
только подумать, что он умрет.
- Увы! Но бедный мальчик, кажется, уже скончал-ся, - сказал доктор. - А
впрочем, посмотрим...
И, скорее для очистки совести, чем для врачебного осмотра, он прильнул
ухом к груди Жана.
- Подумать только, он жив! Сердце бьется. Правда, слабо, очень слабо, но
все же бьется.
- Жив?! - не помня себя от радости, вскричал Жю-но. - Какое счастье...
- Погодите радоваться, его жизнь на волоске. - О нет, доктор, он
выкарабкается! В жизнь свою не видал такого молодца, как Жан. Да и ваше
искусство врача совершило уже не одно чудо...
- Клянусь, я сделаю все, чтобы спасти этих мальчиков!
- Благодарю вас, доктор! Отныне я - ваш по гроб жизни. Вы оказываете мне
сегодня такую услугу, какой порядочному человеку век не забыть.
ЭПИЛОГ
Кейптаун, 20 октября 1900 г.
"Дорогая сестра!
Я жив, хотя жизнь вернулась ко мне не без хлопот. И Фанфан жив. Мой
славный Фанфан тоже с большим трудом столковался с жизнью. Ему всадили одну
пулю в живот, другую - в печень, три или четыре - уж не помню точно -
угодили ему в ноги. Но парижанин с улицы Гренета живуч, как кошка.
А я... Хоть я родом и не с улицы Гренета, но все равно парижанин, а
следовательно, тоже живуч.
Представь себе только: одна пуля попала мне в левое бедро, другая- в руку
(тоже в левую), третья-в правую ногу, четвертая вторично продырявила легкое,
да еще возле самого сердца. Да, сестренка, когда мой друг Франсуа Жюно
подобрал нас обоих, дела наши были совсем плохи. Мы валялись на земле
полумертвые и дышали, как выброшенные на берег карпы. Этот добрейший канадец
передал нас в искусные руки доктора Дугласа, которому мы и обязаны теперь
жизнью. Доктор Дуглас, положительно, самая рыцарская душа во всей английской
армии. Он ухаживал за нами, словно родной брат, не жалея своего драгоценного
времени и знаний, и совершил настоящее чудо, воскресив нас. Мы были без
памяти двое суток. А когда очнулись, увидели, что лежим рядом в маленьком
помещении, где сильно пахло йодоформом и карболкой. Мне показалось, что мы
плавно движемся куда-то.
"Санитарный поезд", - подумал я. И я не ошибся: нас везли в том самом
поезде, в котором я некогда сопровождал миссис Адамс к ее умирающему сыну.
Доктор и вообще весь медицинский персонал трогательно ухаживали за нами.
Наши товарищи по несчастью - опасно раненные английские солдаты - относились
к нам дружески.
Санитарный поезд, как и во время первого моего путешествия, шел тем же
аллюром военного времени. Он то мчался вперед, то пятился назад, чтобы тут
же снова ринуться с разбегу вперед. Все это время оба мы находились в
довольно жалком состоянии. Доктор то и дело появлялся у наших коек: он менял
нам повязки, очищал раны от гноя, измерял температуру и, отмечая что-то в
своем блокноте, иной раз сокрушенно покачивал головой, иной же раз довольно
ухмылялся.
Добрая душа этот доктор!
Путешествие длилось долго, очень долго, по мы на это не жаловались: нам
было хорошо!
Мы всем своим существом отдавались покою, неизбежно наступающему после
острых кризисов. Мы наслаждались восхитительным ощущением возврата к жизни,
с которой простились ещё в Ваальском ущелье. Наконец, нас сладко баюкало
сознание исполненного долга: ведь мы сделали все, что могли, в один из самых
трудных моментов борьбы маленьких республик за свою независимость.
Только по прибытии в Кейптаун, на восьмые сутки путешествия, доктор
Дуглас объявил нам, что теперь он готов поручиться за нашу жизнь.
В Кейптауне доктор перевез нас в больницу, где передал на попечение
своего собрата по профессии, который пользует нас и по сей день.
Ты можешь, конечно, представить, как горячо благодарил я доктора Дугласа,
когда он пришел проститься с нами! На прощанье Дуглас предупредил нас, что
для полной поправки нам потребуется длительный больничный режим.
Я, разумеется, стал горячо с ним спорить, а Фанфан заворчал, как
заправский наполеоновский гренадер. Сама посуди: одна лишь мысль о том, что
мы не можем вернуться в Трансвааль и собрать новый батальон Молокососов,
чтобы опять принять участие в войне, приводи-ла нас в отчаяние!
Невольно вырвавшееся у меня признание в наших меч-тах очень насмешило
милейшего доктора.
- Да вы же пленники, - сказал он.
- Что ж из того! Пленники бегут.
- Дорогой Сорви-голова, - мягко сказал доктор, взяв меня за руку, -
оставьте эту опасную игру. Поверьте, с вами говорит сейчас не англичанин, не
патриот своей страны, а только врач и друг. Восемь месяцев вы вели тяжелую
боевую жизнь, потребовавшую невероятного напряжения всех ваших физических
сил и нервной системы. Вы были дважды опасно ранены.
- Да ведь говорят, что современная пуля отличается гуманностью, -
насмешливо заметил Фанфан.
- Не
|
|
