лжны были защищать,  а  рядом  брод  Ренсбург,  который  давал  англичанам
возможность легко обойти буров и напасть на них с тыла. Такая стратегическая
обстановка приковывала генерала Бота  к  своему  укрепленному  лагерю  и  не
позволяла ему перейти в наступление.
   Однажды на ферму Блесбукфонтейн прибыл уланский отряд человек в двести.
   Ферма эта представляла собой небольшую группу  построек,  дававших  приют
десяти-двенадцати семьям тружеников.
   Все  здесь  дышало  прочным  сельским  покоем  и  незатейливым  достатком
патриархальных  жилищ,  созданным  несколькими  поколениями,  которые  более
полувека обра-батывали землю, собирали и перерабатывали ее урожаи.
   День за днем они  упорно  и  терпеливо  трудились  не  покладая  рук  над
созданием и усовершенствованием своего маленького мирка,  зародыша  будущего
селения, а может быть, даже и города.
   Рождались и вырастали дети, возникали новые  семьи,  которые  селились  в
новых  домах,  построенных  рядом  со  старыми.  Так,  словно  мощные  ветви
огромного и прекрасного дерева, крепко вросшего своими корнями  в  священную
землю Отечества, разрастались бурские семьи.
   Как счастливо пролетали здесь  годы  беспечного  детства  и  трудолюбивой
зрелости, за которой следовала высоко всеми чтимая старость!
   А как опьяняли душу эти бескрайные просторы степей, светлая радость щедро
вознагражденного труда, сладостное блаженство отдыха в семейном кругу!
   Пожалуй, никогда еще и нигде счастье не было таким совершенным и  полным,
как у этих людей, превративших каждую свою ферму в маленький эдем. И вот все
это счастье, казавшееся нерушимым, рухнуло. Ураган войны, разразившийся  над
этим райским уголком, унес всех его юношей  и  мужчин,  оставив  без  защиты
слабых и больных его обитателей.
   Из двадцати шести мужчин  Блесбукфонтейна  на  ферме  остался  лишь  один
столетний слепой старец, с трудом добиравшийся до своей любимой скамейки  на
солнышке, да мальчуганы не старше десятилетнего возраста.
   Остальное   население   фермы   состояло   из   женщин:   девяностолетней
прародительницы, славной и преданной подруги главы клана, ее дочерей, внучек
и правнучек, то-есть матерей, сестер и дочерей бурских воинов.
   Всего около семидесяти беззащитных людей.
   ...Однажды обитатели фермы услышали резкие звуки трубы и  стук  лошадиных
копыт. Прибежали ребятишки.
   - Англичане! - задыхаясь от бега, кричали  они.  Уланы,  бряцая  оружием,
вихрем ворвались на просторный  двор  фермы.  Во  главе  отряда  галопировал
майор. Рядом с ним скакал сержант, впереди - два трубача.
   - Хозяина сюда! Где хозяин? - крикнул сержант.
   На пороге показался старый бур. Его вела прелестная белокурая девочка лет
шести.
   - Я хозяин, - с достоинством произнес бур. - Что вам угодно?
   - Огласите, сержант! - приказал  своим  резким  голосом  майор,  даже  не
удостоив старца ответом.
   Унтер-офицер извлек из-за обшлага мундира бумагу,  развернул  ее  и  стал
читать, нарочито отчеканивая каждое слово:
   - "Именем ее величества королевы  и  по  приказу  его  превосходительства
лорда Робертса  всем  лицам,  пребывающим  в  этой  усадьбе,  предписывается
немедленно покинуть ее. Малейшее сопротивление будет караться смертью".
   И уже от себя сержант добавил:
   - Даю вам пять минут сроку.
   Ошеломленный старик устремил свой  невидящий  взор  в  то  место,  откуда
исходил голос, объявивший этот варварский приговор.  Ему  казалось,  что  он
плохо расслышал,  не  понял  чего-то.  Он  полным  трагизма  жестом  простер
костлявые руки, а его старый, беззубый рот шевелился, не произнося ни звука.
   - Дед, - заплакав, пролепетала  девочка,  -  этот  человек  сказал:  надо
уходить.
   - Уходить?! - замогильным голосом пробормотал старик.
   - Да, да, убираться вон отсюда!  -  злорадно  выкрикнул  майор.  -  Пошли
прочь, змеиное отродье, а не то живьем вас зажарим в этой норе!
   Женщины поняли. Они выбежали из  столовой,  где  прятались  до  сих  пор,
охваченные леденящим страхом перед оккупантами. Они  окружили  кавалеристов,
умоляя  их  сжалиться;  с  душераздирающими  воплями  они   протягивали   им
младенцев, которых завоеватели хотели лишить крова и последнего куска хлеба.
   Бандиты злорадно расхохотались, подняли  на  дыбы  лошадей  и,  опрокинув
ближайших к ним женщин, стали их топтать.
   Послышались вопли ужаса и боли, заглушенные гиканьем улан. На земле лежал
младенец с раздробленной головкой. Мать с помертвевшим от горя  лицом  упала
без чувств возле бившейся в агонии невинной жертвы свирепых карателей.
   Майор взглянул на часы и  с  невозмутимым  спокойствием  процедил  сквозь
зубы:
   - В вашем распоряжении осталось четыре минуты.
   Тогда  к  майору  приблизился  старик.  Догадавшись  по  властному   тону
Колвилла, что он и есть начальник,  высокий  старец  низко  склонился  перед
англичанином.
   - Коснись это меня одного, - пролепетал он дрожащим голосом, -  я  бы  не
просил вас. Я бы сказал вам: возьмите мой старый скелет  и  потешайтесь  над
ним сколько угодно... Но эти женщины и  дети  -  они  же  не  пр