| |
да господь бог коня создал, привел он его к
людям, чтобы творение божье восхвалили. А впереди тут как тут - немец, они
же куда хошь пролезут. Показывает, значит, господь бог коня и спрашивает
немца: что, мол, это такое? А немец и скажи: "Pferd!"* - "Что? - вопрошает
создатель. - Значит, ты про мое творение "пфе!" говоришь? А не будешь ты
за то, рыло неумытое, на сей твари божьей ездить, а если и будешь, так
хуже прочих". Сказав это, он коня поляку и подарил. Вот отчего польская
конница самолучшая, а немцы, как пешкодралом за господом богом увязались -
прощения просить, так наилучшею пехотою и стали.
_______________
* Лошадь! (нем.).
- Вот это ваша милость весьма ловко вывела, - сказал пан Подбипятка.
Дальнейший обмен мнениями прервали вестовые, примчавшиеся с
донесением, что к лагерю подходит еще какое-то войско, явно не казацкое,
так как не со стороны Староконстантинова, а с противоположной, от реки
Збруча идут. Часа этак через два отряды сии вошли с таким громом труб и
барабанов, что князь даже разгневался и послал велеть им, чтобы
угомонились, так как поблизости неприятель. Оказалось, что это пришел пан
коронный стражник Самуэль Лащ, известный, кстати сказать, скандалист,
обидчик, буян и забияка, однако солдат знаменитый. Привел он восемьсот
человек такого же, как и сам он, пошиба: частью благородных, частью
казаков, по каждому из которых, честно говоря, плакала виселица. Однако
князя Иеремию солдатня эта не испугала - он знал, что в его руках ей
придется преобразиться в послушных овечек, а удалью своей и мужеством
покрыть все свои недостатки. Так что день оказался счастливым. Еще вчера
князь, обескровленный уходом киевского воеводы, решил, пока не появятся
новые подкрепления, военные действия приостановить и отойти на какое-то
время в края поспокойнее, а сегодня он стоял во главе почти
двенадцатитысячной армии, и хотя у Кривоноса войска было впятеро больше,
однако, если учесть, что мятежные войска в большинстве состояли из черни,
обе армии могли быть сочтены равными. Теперь князь даже и не думал об
отдыхе. Запершись с Лащем, киевским воеводой, Зацвилиховским, Махницким и
Осинским, он держал совет касательно дальнейших военных действий. Битву
Кривоносу решено было дать назавтра, а ежели бы он не подоспел, тогда
положили идти к нему сами.
Стояла уже глубокая ночь, и после многодневных дождей, столь
докучавших солдатам под Махновкой, погода установилась превосходная. На
темном своде небес роями сверкали золотые звезды. Месяц выкатился высоко и
посеребрил все росоловецкие крыши. В лагере никто спать и не собирался.
Все о завтрашней битве догадывались и готовились к ней, как ни в чем не
бывало ведя приятные разговоры, распевая песни и многие для себя
приятности предвкушая. Офицеры и товарищество познатнее, все в прекрасном
настроении, расположились вокруг большого костра, не выпуская из рук
чарки.
- Рассказывай же, ваша милость, далее! - просили они Заглобу. -
Перешли, значит, вы Днепр, и что же? Каким образом вы до Бара-то
добрались?
Пан Заглоба опрокинул кварту меду и сказал:
...Sed jam nox humida coela
Praecipitat, suadentque cadentia sidera somnos,
Sed si tantus amor casus cognoscere nostros
Incipiam...*
_______________
* Мог бы я слезы сдержать? Росистая ночь покидает
Небо, и звезды ко сну зовут, склоняясь к закату,
Но если жажда сильна узнать о наших невзгодах...
Я начну (лат.).
В е р г и л и й. Энеида, II, 8 - 10, 13. (Перев. С. Ошерова.)
- Мои милостивые государи! Да ежели бы я стал все как было
рассказывать, то и десяти ночей не хватило бы, да и меду, я так думаю,
тоже, ведь старое горло, как старую телегу, смазывать полагается. Довольно
будет, если скажу я вашим милостям, что в Корсунь, в лагерь самого
Хмельницкого, пошел я с княжною и из пекла этого целою и невредимою ее
вывел.
- Господи боже мой! Ты, сударь, надо полагать, колдовал! - воскликнул
Володыёвский.
- Это точно, малость колдовал, - ответил Заглоба. - Ибо искусству
этому сатанинскому еще в младые лета в Азии у одной колдуньи выучился,
каковая,
|
|
