.  Костры жгут,  а
огня не видно,  потому что в овраге. Караулов никаких не выставлено, можно
на выстрел из лука подойти.
     - Хорошо!  -  сказал пан  Скшетуский и,  повернувшись к  своим,  стал
отдавать приказания двум старшим.
     Отряд  сразу  же  быстро  пошел  вперед,  но  так  тихо,  что  только
похрустывание сухих  веток  могло выдать конников;  стремя не  зазвенело о
стремя, не брякнула сабля, а кони, приученные к подкрадываниям и внезапным
налетам, шли волчьим ходом, без фырканья и ржанья. Оказавшись у места, где
дорога резко поворачивала,  солдаты тотчас увидали вдалеке огни и  неясные
человеческие фигуры.  Здесь пан  Скшетуский разделил отряд на  три  части:
одна  -  осталась стоять,  вторая  -  пошла  верхом  вдоль  оврага,  чтобы
перекрыть противоположное устье,  а третья,  спешившись,  ползком достигла
самой кромки и залегла прямо над головами разбойной шайки.
     Скшетуский,  бывший среди них,  глянув вниз,  как на  ладони увидел в
двадцати -  тридцати шагах весь бивак:  костров было десять, но горели они
не слишком ярко,  из-за висевших над ними котлов с  варевом.  Запах дыма и
вареного мяса явственно долетал до ноздрей пана Скшетуского и  его солдат.
У  костров стояли или лежали люди -  они пили и  разговаривали.  У одних в
руках были фляги с  водкой,  другие опирались на пики,  на остриях которых
были  насажены в  качестве трофеев  отрубленные головы  мужчин,  женщин  и
детей.  Отблески  огня  отражались в  мертвых  зрачках  и  поблескивали на
оскаленных зубах;  эти же отблески освещали мужицкие лица, дикие и жуткие.
У самой стенки оврага человек пятнадцать,  громко храпя,  спали; у костров
одни болтали,  другие -  шевелили головешки,  стрелявшие от  этого снопами
золотых искр.  Возле  самого  большого костра  сидел,  поворотясь спиной к
склону оврага,  а  значит,  и  к пану Скшетускому,  плечистый старый дед и
бренчал на лире, вокруг него собрались полукольцом человек тридцать.
     До слуха Скшетуского долетело:
     - Г е й,  д i д у!  П р о  к о з а к а  Г о л о т у!
     - Н е т!  П р о  М а р у с ю  Б о г у с л а в к у!
     - К черту Марусю! Про пана из Потока, про пана из Потока! - требовало
большинство.
     Д i д  сильнее ударил по струнам, откашлялся и запел:

        Стань, обернися, глянь, задивися, котрий маєш много,
        Що рiвний будеш тому, в котрого нема нiчого,
        Бо той справуєш, що всiм керуєть сам бог милостиво.
        Усi нашi справи на своєй шалi важить справедливо.
        Стань, обернися, глянь, задивися, которий високо
        Умом лiтаєш, мудрости знаєш, широко, глибоко...

     Тут  д i д  на мгновение прервался и вздохнул, а по его примеру стали
вздыхать и мужики. Их подходило все больше, а пан Скшетуский, хотя и знал,
что  все  его  люди должны быть уже готовы,  сигнала к нападению не давал.
Тихая эта ночь,  пылающие костры,  дикие фигуры и песня про  пана  Миколая
Потоцкого,  еще  не  допетая,  пробудили в рыцаре какие-то странные мысли,
какие-то безотчетные отголоски и грусть.  Не вполне затянувшиеся раны  его
сердца  открылись,  и  поручика  охватила  отчаянная  тоска по утраченному
счастью,  по  незабвенным  тихим  и  покойным  минутам.  Он  задумался   и
расстроился, а тем временем  д i д  продолжал песню:

        Стань, обернися, глянь, задивися, которий воюєш,
        Луком, стрiлами, порохом, кулями i мечем ширмуєш,
        Бо теж рицери i кавалери перед тим бували,
        Тим воювали, од того ж меча самi умирали.
        Стань, обернися, глянь, задивися i скинь з серця буту,
        Наверни ока, которий з Потока iдеш на Славуту.
        Невинниї душi береш за ушi, вольность одеймуєш,
        Короля не знаєш, ради не дбаєш, сам собi сеймуєш.
        Гей, поражайся, не запаляйся, бо ти рейментаруєш,
        Сам булавою, в сiм польскiм краю, як сам хочешь, керуєш*.
     _______________
          * Приведенные отрывки взяты из песни того времени,  записанной в
     "Летописце или малой хронике" Иоахима Ерлича.  Издатель предполагает,
     что  песню  сложил  сам  Ерлич,  но  ничем  предположения  своего  не
     подкрепляет. Хотя, с другой стороны, полонизмы, употребляемые автором
     песни, указывают ею национальное происхождение. (Примеч. автора.)

     Дед  снова  замолчал.  Вдруг из-под  руки  одного солдата выскользнул
камешек  и  с  шорохом  покатился вниз.  Несколько человек  тут  же  стали
вглядываться из-под ладоней в заросли над оврагом.  Скшетуский, решив, что
мешкать долее не следует, выстрелил в толпу из пистолета.
     - Бей! Убивай! - крикнул он, и тридцать солдат дали залп прямо в лица
мужикам, а затем с саблями в руках молниеносно съехали по наклонной стенке
оврага к захваченным врасплох и растерявшимся головорезам.
     - Бей! Убивай! - загремело у одного конца оврага.
     - Бей! Убивай! - откликнулись дикие голоса с противоположного конца.
     - Ярема! Ярема!
     Нападение было  столь  неожиданно,  замешательство столь велико,  что
мужичье,  хотя и  вооруженное,  почти не сопротивлялось.  Уже и без того в
шайках взбунтовавшейся черни поговаривали, что Иеремия не без помощи злого
духа может пребывать и сражаться сразу в