еди коня. 
Он был без всадника, с опущенными поводьями. Он стоял один на пустынном берегу 
реки. Преследователь внимательно присмотрелся, поблизости — никого. Берега 
Иордана почти полностью заросли камышами и тростником, конь был брошен на 
небольшом участке песчаного пляжа. Куда же девался брат Гийом? В несколько 
мгновений невозможно исчезнуть. Неужели превратился в рыбу. Или его здесь ждала 
лодка.
Ах, вон он где. Из воды на том берегу выбралась человеческая фигурка, 
оглянулась. Де Труа похвалил себя за то, что остался в глубине древесной тени.
Ничего, видимо, не разглядев, брат Гийом стал подниматься вверх по каменной 
насыпи.
Де Труа спрыгнул с коня и обмотал поводья вокруг первого подвернувшегося сука. 
Теперь конь ему не понадобится, он почему-то был в этом уверен. Достал из-за 
пазухи кисет с монетами, вспомнил о яффском «кладе» и зашвырнул, усмехнувшись, 
кисет в кусты. А вот кинжал может понадобится. Де Труа вынул из седельной сумки 
кусок вяленого мяса, позаимствованного на ферме, и сунул в рот.
Начал осторожно жевать своими разбитыми зубами. Погоня может не закончиться в 
ближайшие часы, имело смысл подкрепиться.
Совершая все эти манипуляции, де Труа краем глаза следил за тем как брат Гийом 
преодолевает осыпь и приближается к ежевичному поясу. Сейчас он в последний раз 
оглянется и можно будет спускаться к реке. Карабкаясь вверх по каменистому 
склону, прячась за выступами скал, замирая когда какой-нибудь неосторожный 
камень из-под его ноги срывался вниз, де Труа пытался для себя решить один 
вопрос — знает ли брат Гийом что за ним кто-то гонится или нет. Судя по тому, 
как он бросил коня на открытом месте, никак не позаботившись об уничтожении 
этого следа, нет. О том же свидетельствовала и та безоглядная уверенность, с 
которой он устремлялся вперед по горным распадкам. Может быть там есть какая-то 
крепость, где его ждут? Неприступная, и до нее уже недалеко?
Кстати, эта самоуверенность очень облегчала задачу преследователя, держась на 
определенном расстоянии от преследуемого он мог без особых усилий удерживать 
его в поле зрения, ничуть не рискуя сам попасться ему на глаза.
Когда де Труа переплыл реку, он впервые подумал о том, что собственно не знает, 
зачем он гонится за этим человеком. Сражение там под Хиттином, и Саладин и де 
Ридфор, и само противостояние Запада и Востока, христианского и мусульманского 
мира, вдруг потеряло свою насущность и остроту, как будто воды Иордана промыли 
глаза его души и реальные размеры событий и предметов ему стали внятны.
Так зачем он гонится за этим человеком? И что он знает о нем? Например, что 
брат Гийом хотел его убить, и, быть может, до сих пор этого хочет. А по 
естественным людским законам такой человек сам заслуживает смерти. Так значит 
направляясь к его повозке там в обозе у Хиттинской долины, он хотел убить его? 
Это было не исключено, но не это было главным. Неожиданное бегство брата Гийома 
явилось для него большим облегчением, дав понятный и непосредственный стимул к 
действию. Чтобы он делал там над его трупом? Куда бы направил стопы, похоронив 
его? Жизнь бы пересохла, как мелкая река в июле. И теперь, имея все возможности 
быстро догнать карабкающегося вверх старика — в свои сорок восемь лет брат 
Гийом казался де Труа стариком, — он всячески откладывает этот момент. Надо 
быть честным с собой, он словно боится его догнать. Или растягивает некое 
удовольствие. Или надеется, что он его куда-нибудь приведет. Куда? О как бы он 
хотел, чтобы у него были хоть какие-нибудь ожидания, если бы он знал чего бы он 
хотел хотеть!
За время совместного путешествия в католической армии де Труа растратил часть 
своего мистического уважения к брату Гийому, уж слишком обыденным и 
обыкновенным тот выглядел во время него. Почти сумел разочаровать. А может быть 
специально это делал? И это несмотря на два разговора в подземелье и на башне, 
несмотря на случай в госпитале св. Иоанна. Аргументы памяти быстро бледнеют в 
присутствии аргументов реальности. Даже самые трезвые и опытные люди пасуют в 
таких ситуациях. Он был уже готов пожалеть об изувеченных пытками людях — хоть 
вряд ли, я думаю, был способен пожалеть хоть кого-нибудь. Комическая история с 
сарацинским лазутчиком лишь усугубляла бессмысленность и двусмысленность 
положения. И тут такой подарок судьбы — бегство. Целеустремленное. 
Самоуверенное, без малейших попыток замести следы.
Через несколько часов неустанного карабканья, насквозь промокшая одежда высохла.
 Стало даже жарко. Выглядывая из-за очередного валуна де Труа искал взглядом 
белую рубаху брата Гийома и неизменно находил ее там, где рассчитывал отыскать. 
Монах, несмотря на свой зрелый возраст, двигался неутомимо и равномерно. Де 
Труа был вдвое моложе его, но довольно скоро стал ощущать, что погоня перестает 
быть приятным приключением. Обувь постепенно приходила в негодность, на руках 
появились царапины и ссадины, под ногтями занозы.
Что может искать в этих горах человек, уже достигший заветной своей цели. 
Причем цели громадной, хотя может быть и низкой, как сказал