длинному, землистому лицу итальянца пробежала тень. Слишком уж он не привык, 
чтобы с ним разговаривали подобным образом.
— Я просто решил, что нам следует поговорить.
— И для этого вам понадобилось останавливать всю вашу армию?
— Вы сами тому виной, другого способа заставить вас объясниться, нет.
— Объясниться?! Вы требуете у меня объяснений?!
— Не придирайтесь к неловким выражениями, Ваше высочество, это бесплодная 
тактика. Суть дела в том, что я перестал понимать вас, себя и то, что 
происходит между нами.
Изабелла размашисто пошла по шатру, краем платья свалив стоявший на ковре 
подсвечник, благо он был без свечей.
— Что касается наших отношений и планов на будущее, то тут все как было 
предельно ясно, так и осталось. Мы с вами в самое ближайшее время станем 
супругами и будем добиваться смещения с престола этих ничтожеств, Гюи и Сибиллы.

— Да, но…
— Теперь я хочу узнать, что я сделала такого, что заставило бы вас заподозрить 
меня в намерении от этих планов отказаться, или хотя бы их видоизменить?
— Но наши отношения несколько отличаются от того, что мне рисовалось… 
необъяснимая, чрезмерная холодность…
Изабелла всплеснула руками.
— Это ново! Вы сетуете уже, что я не веду себя как безумно влюбленная в вас 
девочка?! Но подскажите мне, где и когда я обещала вам или хотя бы намекала вам 
на возможность какого-либо другого меж нами общения, кроме делового. Если нам 
повезет, и все наши замыслы осуществятся, то стиль наших с вами отношений не 
изменится. Мы будем с вами жить не только в разных шатрах, но и в разных 
дворцах.
— Напрасно вы так яростно защищаете позицию, на которую никто не нападает. Речь 
шла о другом. Тот замысел, о котором вы вели речь, выполнить труднее, чем 
разгрызть орех. При определенном стечении обстоятельств, эта история может 
стоить нам голов, в этом вы, надеюсь, отдаете себе отчет.
— Никогда не берите такого тона в разговоре со мною, маркиз!
— Прошу прощения, Ваше высочество. Но вы должны признать, что мое желание быть 
постоянно уверенным в своем партнере, есть желание и законное, и разумное. 
Говоря просто, без прикрас, я хотел бы знать, что у вас, все-таки, на уме.
Принцесса приложила к губам белый платок, будто сдерживая рвущиеся изнутри 
слова, потом тихо сказала.
— На уме у меня только то, что я вам говорила, а то, что у меня на душе не 
имеет отношения ни к вам, ни к нашему, общему предприятию.
— То есть, вы не хотите мне объяснить какая сила занесла нас сюда. Я не слишком 
понимал, зачем мы без единого дня отдыха понеслись со всею ратью к Иерусалиму, 
рискуя вызвать страшные и преждевременные осложнения. Но там, я все-таки тщился 
связать хоть какие-то логические концы с концами, но вот почему мы вдруг должны 
были бежать из Иерусалима сюда, я понять не в силах. Ведь вам уже приходилось 
бывать на Иордане, вас крестили здесь.
Изабелла с самым невозмутимым видом выслушала эту нервную речь.
— Когда-нибудь маркиз, может быть даже очень скоро, вы все узнаете. Обещаю вам 
это. А пока позвольте мне считать это моим путешествием вглубь собственной души.

Маркиз пробормотал, глядя в сторону.
— Но для обслуживания этого маленького путешествия нужны две сотни вооруженных 
людей и полтысячи лошадей.
Голос Конрада Монферратского звучал примирительно.
Изабелла вышла из шатра, будучи в полной уверенности, что бунт жениха укрощен. 
Когда она быстро шла между деревьями к своему шатру, то услышала голос своего 
мажордома.
— Ваше высочество, Ваше высочество.
— Чего тебе?
Данже указывал вниз, туда, где по подножию холма проходила узкая тропинка, по 
которой медленно катился небольшой возок, запряженный парой мулов. Его 
сопровождали люди в красных плащах — люди Конрада. Очевидно, какой-то разъезд 
натолкнулся неподалеку на этот экипаж.
— Надо выяснить, кто это.
Данже кивнул и побежал обратно к шатру маркиза. Вернувшись, он доложил.
— Это та самая госпожа Жильсон из Яффы, что приехала тогда из-за графа Рено.
Остаток пути до своего жилища принцесса проделала в глубокой задумчивости.



ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. МЕЧ ИСЛАМА

Меч ислама не любил роскоши. Единственное, что у него было наивысшего качества, 
это лошади и оружие. Эту черту своего характера султан Саладин унаследовал от 
своего отца, а тот у своего деда, бывшего вольным пастухом в горах северной 
Киликии. Поэтому, шатер в который ввели Хасана аль-Хабиба внешним убранством 
почти не отличался среди прочих шатров, расположившихся четырьмя 
концентрическими кругами вокруг него. Только по толпящимся вокруг него воинам, 
большую часть которых составляли телохранители султана, можно было догадаться, 
что это жилище вождя.
Внутри шатра полулежали на простой кошме сам Саладин и его брат Малек. Между 
ними стоял большой кальян, мундштук коего они время от времени передавали друг 
другу. Спокойствие и умиротворенность, казалось, царившие здесь, были абсолютно 
обманчивы. Это была лишь короткая передышка в пятидневной скачке. Она началась 
после того, как султану, выехавшему по своему обыкновению на осеннюю охоту в 
верховья Евфрата, сообщили об успехах Рено Шатильонского. Сначала он подумал, 
что это обычные дрязги назорейского барона с пограничным миром и серьезного 
значения сообщению не придал. Общая обстановка на границе с крестоносным 
королевством не казалась предвоенной, чреватой какими-то опасными событиями. 
Султан слишком хорошо знал до какой степени не расположены